ПРОВИНЦИЗДАТ

Карандашом, на покрытом масляными пятнами листке бумаги, было написано:

«К несчастью, я и моё поколение в основном не получили высшего образования, но в силу природного дарования я пишу стихи и сценарии. Мои произведения глубоконравственные, политически и идеологически осмысленны, дальновидные и одновременно вызывают живой интерес людей разных поколений.

Но в моих работах с глубоким политическим, экономическим и идеологическим смыслом есть грамматические ошибки. Это, конечно, существенный недостаток, но учитывая обстоятельства войны, наша партия расширила права, дала возможность публиковать стихи самодеятельных поэтов. Партия учла и отклонения самодеятельных поэтов от стилистики литинститутов (которых, кстати, до революции не было, и далеко не всё может быть полезным вынесенное из литинститута).

О наличии у нас грамматических ошибок правительство знает хорошо. В основу расширения публикаций заложены высоконравственные, политически, экономически, идеологически выдержанные произведения, зовущие людей к раздумьям, к борьбе за чистоту идей, за мир, за добро, во имя жизни на Земле. Произведения должны у читателя вызывать чувство сопереживания и действия ума и мышц. Мои произведения вполне отвечают этим требованиям.

Партия хорошо знает исток наших бед и проблем в образовании, понимает нас и делает всё, чтобы дарование наше нашло отражение в жизни. Наличие грамматических ошибок в рукописях предусмотрено даже законом и штатом корректоров.

А стилистика — пустое рифмование для формы, подвергнуто резкой критике. Главное мысль. И лучше автора никто не знает, почему пренебрегая стилистикой, автор выкладывает глубокий смысл в каждое слово, увеличивая глубину мысли.

Действия редактора расцениваю как безнравственный выпад, злоупотребление служебным положением и глубокую безидейную политическую близорукость.

Вы придерживаетесь стилистики, усвоенной в высшем учебном заведении для рифмы, а партия подвергла её резкой критике.

На проспекте Первой Конной армии группе скучающей молодежи я предложила своё стихотворение для разминки ума. Ребята стояли с потухшими взглядами, озлобленно высмеивали прохожих. Я смело подошла к ним.

Видели бы вы эти глаза. Они вспыхнули как факелы при чтении этих стихов. А потом страстно выдохнули: «Вот здорово!». И посыпались вопросы: «А где их можно почитать? В какой книге?» Когда я ответила, нет моего сборника… в адрес издательства было высказано немало злых, недобрых выражений.

Сквозь соблазны россиянином ты будь!

Ребята попросили переписать эти стихи. И я с удовольствием разрешила переписать.

А поэтому поэму «Я с Россией говорю» я теперь обязательно передам в политбюро ЦК КПСС… И лопнет вся ваша ложь…

— Никифор Данилович! — возмутился Андрей. — Да разве вы сами не видите, что у этой дамы явно не все дома. Я написал ей обтекаемый стандартный ответ, как всем типичным графоманам: что, мол, спасибо за внимание к нашему издательству, но рукопись не обладает достаточными художественными достоинствами, чтобы обрести форму книги… Всё очень вежливо и деликатно…

— А теперь мы должны реагировать на жалобу. А то ведь она и впрямь по инстанциям начнёт писать. Вот и подумайте, как ей ответить…

Андрей подумал — и не нашёл ничего лучшего, чем посоветовать обратиться в редакции газет и журналов. А ещё он понял, что как ни крути, а заканчивать редзаключение на «Плешивый овраг» придётся. Но спешить он не станет: есть же нормативные сроки рассмотрения доработанной рукописи. Так что времени у него вагон.

А через три дня чугунная дверь проводила его гулким прощальным салютом, и весь сентябрь Андрей провёл на вольной воле, почти не вспоминая о Провинциздате. Оставим за кадром его полёт в столицу, когда и в накопительном отсеке аэропорта, и под иллюминатором в салоне он продолжал на ходу шлифовать абзацы и строки новых своих рассказов; его поход в знаменитое издательство, где по-прежнему доброжелательный, хотя и как обычно спешащий по неотложным делам зав-благодетель заверил, что всё нормально, книга не за горами, уже назначен её редактор; возвращение, новый перелёт — в Крым, ласку Южного берега… Не будем живописать все эти праздничные события, поскольку они отвлекут нас от сюжета, в котором, как нетрудно догадаться, близятся новые крутые виражи…

Бегло высветим лишь два эпизода в столице.