ПРОВИНЦИЗДАТ

Дело было вот в чём. Пока Андрей отсутствовал, приходил Казорезов. Лошакова, полагая, по её словам, что предварительная редакторская работа над рукописью завершена, отдала её автору, чтобы тот, опираясь на Андреевы замечания, доработал свой труд перед отправкой на контрольное рецензирование в Главк.

— Но ведь эти мои пометки были сделаны для себя, а не для автора! — воскликнул Андрей, даже, кажется, слегка повысив голос от неожиданности.

Лошакова неопределённо пошевелила плечами: мол, не могла же она знать, что Андрей держит на рабочем столе то, что надо скрывать от посторонних глаз. А он, когда прошла первоначальная оторопь от непредвиденного поворота событий, покачал головой и улыбнулся: что ж, значит, игра пошла в открытую, значит, враг в лице Казорезова ему обеспечен, но коль это так по определению и всё равно рано или поздно стало бы явным — пусть уж сразу, к чему темнить! Конечно, не исключено, что это даст кое-какие тактические преимущества противнику, но с этим ничего не поделаешь, зато ему, Андрею, уже поздно отступать, лавировать, малодушничать, потому что теперь, стань он трижды союзником (предположение, ясное дело, чисто умозрительное), и в этом случае не избавится от нового врага, ибо такие попавшие в руки Анемподиста оценки его сочинения не забываются и не прощаются злобными и завистливыми графоманами по гроб жизни. И раз это так, особенно переживать не стоит, а надо принимать новые обстоятельства как неотменимую данность.

И всё-таки ожидать прихода Казорезова было тягостно. Не только потому, что общение с врагом не доставляет удовольствия, но главным образом оттого, что, как предполагал Андрей, они будут говорить на разных, совершенно разных языках. Именно так и вышло. Казорезов явился примерно через неделю, и Андрей, по настоятельному совету Лошаковой, вынужден был с ним «побеседовать». Беседа происходила всё в той же авторской комнате. Перелистав рукопись, Андрей обнаружил свои пометки; возле каждой из них стояла птичка либо какая-то более замысловатая закорючка. Большую часть из них автор принял к исполнению и так или иначе откорректировал текст. Разговора же, как и предчувствовал Андрей, не получилось. Только он заикнулся было о том, что в событиях и поведении героев должна присутствовать какая-то логика, взаимосвязь, детерминированность (это-то последнее слово он и вовсе зря употребил — нашёл перед кем пылить эрудицией!), как Анемподист, нервно распустив веером десяток продольных морщин на лбу (Андрею даже явственный треск послышался), затарахтел страстно, но бессвязно:

— Это же фантастика, это всё можно, для детского возраста, патриотическое воспитание, любовь к родному краю, никто не забыт и ничто не забыто, сионистская пропаганда, память отцов и дедов, проливали кровь, сам Игорь Котяшов одобрил, главный специалист по детской литературе, читал детям отрывки, всем нравится, нечего тут… — веер защёлкнулся, обозначая паузу.

Андрей попытался всё-таки что-то объяснить:

— Видите ли, Анемподист Захарович, всё можно, говорите вы, — это не совсем так. Да, конечно, можно ввести любой, самый невероятный допуск как условие игры, принимаемое без доказательств, хотя и в этом случае тот крайний примитив, который берёте вы со своим мопедом-телевизором для путешествий во времени, мне представляется сомнительным в глазах современного подростка, но пусть, пусть мопед, допустим, что это право автора. Но дальше-то — автор должен соблюдать им самим установленные правила?.. Если уж герои ваши грохнулись со своим мопедом из поднебесья на землю, то как-то ж объяснить надо, почему они целы и невредимы остались?..

— Это же фантастика! — завопил Анемподист, щёлкнув веером.

— Фантастика не означает бессмыслица, — сникшим голосом возразил Андрей, убеждаясь, что дальнейший разговор бесполезен.

— Что, Котяшов меньше вас понимает? — с многозначительным напором повысил голос Казорезов.

— Рукопись надо готовить на контрольное рецензирование в Главк, — заражаясь, видимо, Анемподистовой логикой, невпопад ответил Андрей.

— Ну и посылайте, я этих рецензий не боюсь.

На том «беседа» и кончилась.

Андрей отправил рукопись в столицу, в полной уверенности, что ни один нормальный специалист не решится рекомендовать к изданию невнятную белиберду под заглавием «Ломбард-1».

Пока рукопись Казорезова анализировалась в высоких инстанциях, а Андреева исследовалась тараканами в лошаковском шкафу, отношения Андрея с заведующей постепенно портились и становились всё напряженнее. Первая стычка вышла из-за книжицы молодого прозаика Корзинкина. Книжица состояла из армейской повестушки, уже печатавшейся и в журнале и в прошлогоднем коллективном сборнике, и нескольких рассказиков лирического свойства. Так как основная часть будущей книжки уже была отредактирована, Андрей решил не утруждать себя дальнейшим вмешательством в текст: стилистически всё выглядело гладенько, к тому же и Дед покровительствовал автору, да и не хотелось собрату-начинающему вставлять палки в колёса — рукопись и до Андрея лет пять мурыжили в редакции. Однако Лошакова почему-то возмутилась и потребовала кропотливой работы с автором.