ПРОВИНЦИЗДАТ

Андрей замаскировал своё изумление ещё одной доброжелательной улыбкой с оттенком признательности за начальственную заботу. И на целый месяц остался в редакции вдвоём с Туляковшиным.

Соседство это оказалось для Андрея близким к идеальному. Они сидели молча, каждый занимаясь своим делом и не обращая друг на друга внимания. Был Туляковшин из той породы мужчин, что не бросаются в глаза, выглядят незаметными, чему даже одежда способствует — та, что свободно продаётся в отечественных магазинах. Лицо его казалось Андрею подходящим для, скажем, священнослужителя или, допустим, интеллигента чеховских времён: глубокие залысины, разделённые редким хохолком, сливались на вершине черепа в поросшую пухом плешь, но убыль волос на темени компенсировалась аккуратными бакенбардами, которые, смыкаясь, образовывали тёмную, с негустой проседью аккуратную же бородку. А глаза — страдальческие какие-то, чтоб не сказать трагические…

За месяц их в работы в паре Туляковшин ни разу ни о чём не спросил Андрея, не завёл ни одного «светского» разговора, зато, когда Андрей несколько раз консультировался у него, тот отвечал с готовностью и в разъяснениях бывал пространен. И первые недели на новом месте прошли для Андрея комфортно и спокойно, ничем не предвещая грядущих бурь и страстей.

Как, наверно, и большинство простых смертных, далёких в своей повседневности от таинственных для непосвящённого издательских дел, Андрей туманно представлял, чем ему предстоит заниматься, да и вообще, как выяснилось, слабо знал, какая роль в рождении книги принадлежит типографии, а какая — издательству. Поэтому то, чем его загрузили на первых порах, а именно — чтение самотёка, то есть рукописей, присланных самодеятельными авторами, — он по наивности и счёл основной обязанностью редактора.

Когда он позднее размышлял об этом, ему вспоминался забавный эпизод из армейского периода. В пору его службы в Сибири, по осени прислали в часть новобранцев из Закавказья, которые едва-едва да и то не всегда понимали по-русски (в просторечье «чурок»), ну, и как положено молодым, больше всего гоняли их по нарядам, в которых требовалась рабсила. И вот однажды приехавший в поднятую по тревоге часть генерал из округа с изумлением обнаружил в опустевшей казарме трёх горцев, старательно надраивающих швабрами полы. На гневный вопрос генерала, почему они заняты таким неподобающим воинам делом, один из бойцов гордо ответил:

— Трэвога, товарыш гынерал!

Вот и Андрей, подобно тем солдатикам, что главным воинским делом считали мытьё казарменных полов, поначалу ошибочно решил, что основная забота редактора — чтение самотёка. В действительности же кровная обязанность редактора состояла в том, чтобы сдавать рукописи, причём не какие-нибудь, а плановые.

Материальное благополучие издательства, а следовательно, и каждого сотрудника определялось выполнением плана. Типография была своего рода топкой издательского паровоза, ненасытное жерло которой постоянно требовало рукописей. Производственный отдел можно было уподобить кочегару, шурующему в топке, поддавая в неё уголька, ну, а редакторам отводилась как бы роль шахтёров, отделяющих горючий материал от пустой породы и выдающих его на-гора. Если же обойтись без аналогий, технологическая процедура выглядела примерно так: будущая книга в виде машинописного оригинала (или расклейки при переизданиях) попадала на редакторский стол. Редактор прочитывал её, доводил до кондиции и подписывал в набор, затем она поступала в корректорскую на вычитку. Там из неё вылавливали последних «блох» и в окончательно обеззараженном от всяческих ошибок виде отправляли на техническое редактирование, где из машинописного оригинала делали, условно говоря, макет будущей книги, соединяя текст с художественным оформлением, что готовилось параллельно в соответствующем отделе; после чего всё это вместе взятое отсылалось в типографию, где к делу приступали наборщики.

Далее наступал этап корректуры. Набранный текст возвращался для проверки в издательство, но оттуда не сразу вновь попадал в типографию. Нет, прежде его представляли в особую организацию, которая на профессиональном жаргоне называлась странным словом «лито». Точную этимологию его Андрею установить не удалось. Официально учреждение именовалось крайлитом, а еще более официально — краевым управлением по охране государственных тайн в печати, но в обиходе произносили просто «лито», образуя производные слова «литовать», «литовцы» — последнее обозначало не жителей братской прибалтийской республики, а работников крайлита, или, если употребить вовсе уж просторечное, полулегальное и даже, по чьему-то мнению, не вполне приличное словечко, — цензоров. Там на корректуре ставился штамп «разрешено», и она, пройдя через руки техреда, вновь направлялась в типографию. Этим завершался этап, который в выходных сведениях маркируется: «подписано в печать». Свёрстанный текст совершал ещё один челночный рейс: типография — издательство — типография, но уже без захода к «литовцам» — это называлось сверкой. Наконец, книгу печатали, в издательство поступал сигнальный экземпляр, его подписывали на выход в свет, и на этом издательство расставалось со своим детищем, и оно из типографии поступало в распоряжение книготорговли.

Всю эту громоздкую систему Андрей освоил, разумеется, не за один день, да и то не в полном объёме, ну, а сперва она и вовсе казалась ему дремучим лесом, поэтому, когда Цибуля как-то в коридоре спросил его, что он собирается сдавать в ноябре, Андрей только недоумённо пожал плечами. Тогда-то главред и объяснил ему, что прежде всего требуется от редактора.