КЛЕЙМО СВОБОДЫ

Когда заглушили росток «Одуванчика», распущенная редколлегия его распустилась еще пуще: взяла да организовала литературную студию, где продолжалось пиршество вольнодумства. Чего мы только ни раскручивали на этих непредсказуемых сборищах: от обзора «Нового мира» (его как раз в ту пору разгоняли) до штудий по серебряному веку, от обсуждения сочинений пишущих студийцев до просветительских докладов на сомнительные темы. Мой посвящен был загадочному и труднопроизносимому экзистенциализму; отчет о нем Бори Колесникова, помещенный все в том же «ЖиФе», носил не менее загадочное название: «Европа, вынесенная за скобки»… Поначалу никто из наставников не вмешивался в нашу веселую и раскованную возню. Собирались в крошечной аудитории под чердаком. Потрясая эрудицией восхищенных младшекурсниц, читали вслух Гумилева и Пастернака, других опальных гениев, спорили до одури, подогревая себя батареями дешевейшего красного портвейна «Рубин» (97 коп. в «крепком» варианте, рубль 02 коп. — в «сладком»)… Вскоре начальство заподозрило что-то неладное и подключило к студии своего человека. Им оказался милейший и дипломатичнейший Яков Романович Симкин. Нам он ничего не навязывал и ни во что не вмешивался, но, видимо, по руководящей наводке, исподволь старался разбавить чересчур элитарный состав студийцев «свежими силами». Их мощнейший наплыв случился как раз в день обсуждения моих стихов, когда на заседание литстудии вдруг заломилась приглашенная втихаря группа какого-то заводского литобъединения — из Новочеркасска, что ли. Уровень гостей оказался умопомрачительным. Слушали они меня с постепенно опухающими ушами, а затем выпустили на трибуну какого-то слесаря или токаря, и тот возмущенно заявил: да вы что, ребята, да что ж это за стихи такие, в каком мире живет автор? Где у него славные дела рабочего класса, тружеников наших великих строек?.. Да лопату в руки такому поэту — пусть поработает, узнает жизнь, а потом уже пишет… И в самом деле — как еще могли реагировать наши осерчавшие гости, услышав в моем исполнении такой, например, стишок, под названием «Монолог королевского шута, приговоренного к смертной казни…»? Из-за обширного объема не стану приводить его целиком, а перескажу с отдельными цитатами (поскольку по жанру это, скорее всего, баллада, то есть вещь сюжетная, полагаю — такой способ подачи не окажется вивисекцией). Вот начало:

Я вас веселил.

Под слоем белил

Лицо мое было спрятано.

Оскаливал рот

Каскады острот —

Швыряло их в каждый ряд оно.

Сверкали в зале гроздья бород

И камешки драгоценные,

Пока — смешной и жалкий урод —

Для вас кривлялся на сцене я…

Дальше там, по ходу шутовского выступления, выяснялось, что он, оказывается, не потешает публику, а сам над ней хохочет:

Как я хохотал!

В трясущийся зал

С вас спесь шелухой слетала,

Мой хохот сметал

Гранит и металл

И статуи с пьедесталов!

Сбивая с гор снегов парики

В каналы бегущих в лесу дорог,

Стонали и корчились материки

В изгибах предсмертных судорог!..

Разумеется, публике и самому монарху такое поведение шута не по нраву, и он велит казнить негодника…

В толпе «У-лю-лю!»,

И вот королю,

Сидящему величаво,

В лицо рассмеясь,

Я, низкий паяц,

Сказал: «Не прошу пощады».

Как солнце взойдет,

На свой эшафот

Ступлю я ногой уверенной,

При яркой заре

В тюремном дворе

Откроются в вечность двери мне.

Все так же смеясь

И не помолясь,

Как требовала эпоха та,

Я захохочу

В лицо палачу,

Я просто умру от хохота!

Так что предложение дать автору лопату можно было считать даже гуманным актом. И мне ее дали. На следующий же день как раз выпал очередной ленинский субботник. Впрочем, держать этот инструмент в руках я привык еще с дошкольного возраста: собственный садовый участок имелся. А Яков Романыч, чтоб погасить возникший скандальчик, деликатно попытался объяснить разгневанным пролетариям, что, дескать, поэзия может быть и камерной, когда же такое разъяснение не подействовало, заключил своей коронной фразой: «А вообще пора уже автору попробовать свои силы в прозе». Тут он, конечно, был прав. Тем более, что год спустя после памятного «обсуждения» студенческую среду сменила армейская, и стало не до поэзии. Однако и в рядах стихи всё еще продолжались; возникли даже наброски эпического свойства, которые я назвал Поэмой Преодоления…