КЛЕЙМО СВОБОДЫ

(На стыке жанров)

Есть такой неканонизированный жанровый термин — «проза поэта». Подразумевается, очевидно, что, сочиняя прозу, стихослагатель все равно остается поэтом. Тогда, вероятно, и прозаик, представляя собственные стихи, не в силах сменить амплуа полностью и обойтись без нерифмо-ванных комментариев. Что такое, к примеру, «Доктор Живаго», как не развернутый комментарий к заключительной главе? У меня же, боюсь, даже не комментарий к публикуемым стихотворным строкам получится, а, скорее, стихи окажутся иллюстрацией к прозаическому наброску. Но будь что будет…

Как известно, «стихи не пишутся, случаются…». У меня они случились в юности, продолжались недолго и естественным образом иссякли. Никогда не писались с заранее осознанной установкой. Ну, разве что если в компании требовалось поразить девичье воображение: за пять минут, на пари, на салфетке, на любую тему. Или когда куратор нашей филфаковской литстудии позднего периода Н.И. Глушков предложил для подборки в «Вечерке» сочинить что-нибудь «не слишком камерное». На эту процедуру ушло минут пятнадцать. Наставник из писательской организации, ныне наш председатель Николай Матвеевич Егоров, одобрил — «Вечерка» с его подачи тиснула. Так и образовалась первая моя публикация в (как их называют теперь) СМИ. Даже гонорар получил — 3 рубля, коих в те времена вполне хватило на вспрыскивание события. Фамилию, правда, дважды исказили, и в разных вариантах: сначала на газетной полосе, затем в гонорарной ведомости…

Подробности — больное место прозаика. Вечно его уводит в сторону от главной мысли. На сей раз — о случайности стихов. Так вот: впервые случились они во сне в семнадцатилетнем воз-расте. До этого позывов не возникало. Утром записал оставшееся в памяти. Что не шедевр — понял сразу. Что ни в какие ворота — несколько позже… На суд строгого читателя те строки не выносил никогда, потому что и читатель бы этого не вынес. Он был несгибаемо строг, этот читатель — редколлегия нашего студенческого машинописного журнала «Одуванчик», — неподцензурного, представьте себе, органа, тридцатилетие назад!

Подарков от судьбы не клянча,

Мы постигали ремесло.

Нас из журнала «Одуванчик»

По странам света разнесло.

Тогда казалось — пара шуток,

Игра, забава праздных рук…

Хоть невесом мой парашютик —

Зато нацелен точно в круг!

Этот оптимистический экспромт (восстанавливаю по памяти) накорябан на полях разворота «Литературной России» от 6 мая 1983 года, — дебютного номера моей прозы, — на экземпляре, подаренном бывшему главному редактору «Одуванчика» Сергею Чупринину. У него хранятся все благополучно вышедшие номера этого опередившего эпоху органа свободной прессы — целых три!

После с трудом верилось, что такое было возможно! Наверно, благословенный филфак каким-то чудом сыграл для нас роль рассыпающейся оранжереи, кое-где сохранившей оазисы микроклимата, позволившего нам вызреть, не только не зачахнуть от повеявшей стужи, но и закалиться для последующих вяло-морозных годов. Уже после второго выпуска «Одуванчика» грянул разбор на факультетском партбюро: упоминание в стихах Леши Приймы о 37-м годе: нельзя бере-дить такие раны, особенно тем, кто живет в самые благополучные времена; у всех остальных какая-то оторванность от жизни, за что и мне досталось, так что третий выпуск после обсуждения по инерции проскочил, и на том невесомый шарик был развеян. Некоторым утешением осталась факультетская стенгазета «ЖиФ» («Журналист и Филолог»), где еще можно было развернуться. Жутко эффектной получилась там моя публикация любовного цикла, посвященного некой чаровнице из РИИЖТа (параллельно тиражированного и в этом дружественном вузе): оформление представляло собой коллаж — фото автора, небрежно стряхивающего пепел сигареты на северный полюс снятого из космоса Земного шара… Увы, через день после выхода стенгазету изъяли из употребления. Сам тогдашний декан наш Александр Афанасьевич Дибров, кряхтя и поругиваясь сквозь зубы, сдирал ее со стенда. Как выяснилось, крамолой сочли не мой пижонский материал, а совершенно невинные элегические стишата Саши Петрова, в вину которому была поставлена грусть-печаль лирического героя; примерно такой довод приводился: в октябре совершилась великая революция, а петровская октябрьская элегия навеивает читателю не наши упадочные настроения… Но, кажется, я опять увлекся и отвлекся. Пора, наконец, добраться и до стихов как таковых. Вот три образчика тогдашних моих публикаций в «Одуванчике» и «ЖиФе».

Эту летнюю ночь я провел на вокзале,

С неба падал прохладный и ласковый дождь.

Было нечем дышать в переполненном зале…

Эту летнюю ночь я провел на вокзале

И очнулся, когда мне на ухо сказали:

«Вот и утро настало — чего же ты ждешь?»

Эту летнюю ночь я провел на вокзале,

С неба падал прохладный и ласковый дождь.

1967