ДВОЕ

(Повесть)

Оставить комментарий

Чего он ждал? Уж не встречи ли с гроссмейстером Н. Она произошла на эскалаторе метро: Троицкий двигался вверх, Н. опускался. «Только такие вершины и покоряются», — подумалось мрачно.

Или, может быть, тот поп в рясе и с букетом нежных полевых ромашек на коленях? Белые ромашки и черная ряса… Лицо попа было обращено к окну электрички. Хотелось подсесть и спросить, до сих пор ли разделяет христианская церковь свой древний тезис: «Каждый оставайся в том звании, в каком призван». Но место рядом как назло было занято.

«Каждый оставайся…»

Пройдут годы, и жена вынесет ему приговор:

— Значит, ты мог, мог! Ну если бы не мог, ты бы не бросил. Поверь! Только без трагедий. Чем плохо вовремя почувствовать — это не твое? Другие тянут всю жизнь и локти кусают.

Тогда, в Москве, Троицкий все-таки отсидел положенное время в библиотеках, и встречался с необходимыми людьми по рекомендательным запискам Янчука, и ездил в Бабушкино за переводами Сартра. Все это промелькнуло между прочим, третьестепенное, необязательное, но по возвращении Рина похвалила: «Молодчинушка, кто бы столько успел за неделю!». Духи из «Ванды» ей тоже очень понравились.

Разум и интуиция. Общение с Янчуком не проходило даром. Троицкий совершал поступки, смысл которых не мог объяснить, но которые железно попадали в цель.

Пять лет он отказывался от приглашений Славика. И вдруг согласился. На том пикничке. в кругу чужих, состоялось знакомство с будущей женой.

Выезд на лоно был организован в честь того, что Славику каким-то образом удалось не поехать по назначению. Двинули на «Волге» и двух «Москвичах». В сосновой чаще нашли укромную поляну, поставили палатки, развели костер из сушняка. Сын доцента Бадepa, в былое время мучившего их конспектами по логике, оказался докой по части шашлыка. Женщины варили картошку в мундире. Одна из них, маленькая чернявая болгарка по имени Милена, все сокрушалась, как они будут спать ночью, здесь так громыхает трактор. Говорила она с приятным певучим акцентом, а когда попросила Троицкого принести воды, на лице ее возникла такая застенчиво-обворожительная гримаса, что ему стало не по себе.

Спустившись к озеру, он увидел девушку, с которой и познакомиться толком не успел, они ехали в разных машинах. Девушка сидела возле зарослей ивняка, положив подбородок на согнутые колени. Она задумчиво глядела на неподвижную воду. В ней было что-то от русалки и Аленушки. Он зачерпнул в котелок и сказал, что скоро ужин. Тонкие полоски выщипанных бровей чуть вздернулись, как бы в недоумении. «Я приду…» Она медленно отвела глаза, и в этом ему почудилась какая-то искусственность и вместе с тем просьба не нарушать ее одиночества.

Назавтра они спустились к озеру вдвоем. Татьяна призналась, что больше всего на свете боится летучих мышей. Даже черных кошек не так: одна перебежала ей дорогу, а она плюнула, пошла сдавать сопромат и сдала на «четыре». А вот летучие мыши… Они — как маленькие злые гномики.

Он украдкой любовался ее густыми светло-каштановыми волосами, по-русалочьи спадающими до талии. Они пахли чем-то домашним, знакомым с детства.

Однако, прежде чем заслужить эту прогулку, он должен был кое-что вытерпеть.

Из багажника одной из машин извлекли картонную шахматную доску, и Бадер завопил:

— Покупайте билеты! Всего одно представление!

Для непосвященных игра вслепую была почти цирковым номером. Назойливая болгарка пыталась то ли обнять его, то ли завязать ему глаза несвежей марлей. Троицкий отошел от костра. Парень с носом, похожим на гипотенузу равностороннего треугольника, высказал предположение: заранее отрепетированный спектакль. Бадер со Славиком притворились обиженными: здесь шарлатанов нет, человек честно зарабатывает на кусок хлеба.

За каких-нибудь полчаса Троицкий стал для них маленькой диковиной. Одна пара, до того общавшаяся между собой на английском, снова вспомнила родной язык. А недоступная девушка с русалочьей прической соблаговолила спуститься с ним к озеру.

Потом он допытывался у Татьяны:

— Почему ты обратила на меня внимание? Женщина с бородой, Жозефина-Жозеф? А если бы я исполнил стойку на ушах?

— Мы бы расписались с тобой на следующий день.

— Выходит, из всего можно извлекать пользу. Человека освобождали от колхозов, естественных нагрузок, прощали ему пропуски лекций… В аспирантуру приняли. Янчук ведь страстный болельщик; думаешь, не сыграло никакой роли? Да что Янчук… Жена собственная заметила — и опять спасибо шахматам.

— Не понимаю, чем это тебя не устраивает.

— Вот еще две бесплатные путевки…

— Ты же отдавал время, силы! Да или нет? Ну откажись, заплати. Ну, пожалуйста, давай не поедем.

Он не отказался. Путевки предназначались ему по праву: около двух месяцев Троицкий готовил вузовскую команду к спартакиаде. Собиралисъ по вечерам, усталые, он показывал ребятам дебютные варианты, а те глядели на него, как когда-то они с Женькой на Василия Кузьмича.

Нет, отказываться от путевок в спортлагерь было бы глупостью. Да и завкафедрой физвоопитания хлопотал на совесть, к чему обижать мужика?

Жена могла им гордиться.

Она и гордилась, если доктора настраивали ее в отношении ребенка оптимистически, а процедуры приносили одной ей ведомый эффект.

Через год после свадьбы начались уколы, лекарства, больницы, а в промежутках между этим — слезы, нервы, вдруг полное равнодушие ко всему; звонки из проектного института: «С Татьяной Павловной что-нибудь серьезное? Конец года, план…»; сослуживица Натэлла, счастливая мать двоих детей и несчастная брошенка, никогда не забывавшая прийти в восхищение от их двухкомнатного кооператива.

— Тебе неудобно, что Рифат Газизович помог нам с квартирой? — спрашивала Татьяна.

И опять он не знал, что ответить. Никакой философии, для полноты счастья… Или, что-то же самое, «надо быть философом, Игорек». Он путался, сбивался и… продолжал стоять в очереди за мебельным гарнитуром. Если бы ночами напролет он резался блиц в холостяцкой Яшкиной комнатке, бросил бы аспирантуру, стал бы водиться с сомнительными компаниями и прочее, то и тогда в Татьяниной жизни вряд ли что бы изменилось. Она лечилась бы себе, бегала бы к его матери с просьбой достать через ее клиенток из аптекоуправ-ления новый польский препарат и аккуратно раз в неделю, обычно по средам, писала бы длинные письма родителям в Армавир.

По средам он уходил в клуб.

Там все оставалось по-прежнему, если не считать жуткого портрета Алехина, выполненного маслом одним неудавшимся шахматистом. Портрет в раме из черного дерева висел в зале на самом видном месте, и Джон Волков часто подолгу, пристально всматривался в него, как бы недоумевая. В такие минуты он выглядел вполне здоровым человеком.

— Пошли, Джон.

Вэлков вздрогнул, испуганно-резко отскочил в сторону. Он созерцал портрет; мешать ему в таких случаях было не принято.

— Куда вы меня ведете?

— Проверим твою лунную.

— Лунную? — Джон приблизился к нему на цыпочках и начал хлопать себя по лицу, как будто щеки и лоб его плотно облепили комары. — Королевский гамбит, его играют одни короли… Ричард Львиное Сердце, Генрих Четвертый. Людовик Святой… Матч-турнир трех: король-Солнце, Рншелье и Мольер! И все партии — королевским гамбитом. Третий приз гильотина, ха-ха-ха! Троицкий, зачем вам играть со мной? На этой картине… Сказать? По секрету: у Алехина здесь… Нет, молчу. Вам не надо со мной.

— Хочу опровергнутъ лунную.

— Пробовали. Сам Марухов пытался. Пешечный бетон, эластичное развитие фигур, безопасность короля-Солнца… Ни один принцип не нарушен. За что же нести наказание?

— Разве наказание несут за что-то?

— На двенадцатом ходу Марухов, сам Марухов предложил мне ничью!

Джон оказался приятным партнером. Допустив ошибку, не соглашался взять ход назад. Матч шел по турнирным правилам. После поражения Джон приподымался со стула и с ощущением значительности момента тянул Троицкому растопыренную пятерню с неимоверно длинными черными ногтями. Лунная была разбита в пух и прах!

«Можно уходить, — подумал Троицкий. — Незаметно и тихо».

Но скоро его позвали. В последний раз. Пришла открытка от Цезаря — почему не телефонный звонок? — и в душе разом перевернулось.

— Принимая во внимание прошлые заслуги… мы на федерации… Марухов отказался… бывают же психи! — Директор скомкал недописанный лист и в сердцах швырнул его в корзину под столом.

Чувствуя слабость в коленях, Троицкий бухнулся на Тонечкин стул. До него доходили слухи — федерация собирается провести турнир с мастерской нормой, но и в мыслях не было, что пригласят его, не выступавшего в серьезных соревнованиях около трех лет… Форма… Ничего, зато есть класс! Иначе бы они не позвали.

Он и верил, и не верил. Еще не поздно было менять, наверстывать. И все-таки — безрассудство… Этот дикий режим: скорее бы промчались утро, день. В полшестого вдруг безразличие, в шесть страх. «Нет, нельзя поддаваться». Через полчаса садишься за доску, и в памяти всплывает, как в пять, за обедом, ты мечтал об этой минуте — поприветствовать противника и судорожным рывком метнуть руку к фигуре.




Комментарии — 0

Добавить комментарий



Тексты автора


Реклама на сайте

Система Orphus
Все тексты сайта опубликованы в авторской редакции.
В случае обнаружения каких-либо опечаток, ошибок или неточностей, просьба написать автору текста или обратиться к администратору сайта.