ДВОЕ

(Повесть)

Оставить комментарий

Когда Рина называла его Игорьком, Железный Славик строил безучастные глаза. В оправдание Троицкий говорил, что нет ничего опаснее такой женщины. Но это была неправда. Добрый ангел, палочка-выручалочка — вот кем была Рина. Ее бескорыстие не вызывало сомнений, она делала добро по привычке.

И все-таки, почему ее выбор пал именно на него? «Мы не против»? Но и другие были «за», обеими руками, и в первую очередь Славик, с половиной университетских преподавателей общавшийся накоротке.

Загадочная победа — Троицкий не пошевелил даже пальцем!

Приблизительно так же он писал курсовую. Времени уходило немного, отказываться от турниров не пришлось. С курсовой он старался исключительно ради стипендии (не хватать же трояк), ради утверждения своей независимости в семье.

Однако подоспела палочка-выручалочка. Почему бы не выступить на НСО? Работа получила отличную оценку у рецензента.

— Я не привык публично, — отнекивался Троицкий.

— Комплекс? О, это ужасно! Лица, и все чужие. Ты прячешься, подопытный зверек, ты убегаешь. забился в уголочек… Тебя ловят и снова… Как там у древних? Aspera ad astra — через тернии к звездам. Надо быть философом, Игорек.

В темном платье, несколько старившем ее, с камеей на высокой шее, Рина походила на крупную печальную птицу. Но удивительно, птица обеими ногами стояла на земле и не собиралась взлетать.

«Haдo быть философом». Тут крылся троякий, четзероякий смысл, и совсем необидный, без подковыпки. «Птица» словно предупреждала его: парить в воздухе опасно, можно упасть и больно удариться. Троицкий упорствовал. Тогда она пустила в ход главный козырь:

— Будет Иван Сергеевич.

До того времени встречи с Янчуком ограничивались необходимым минимумом: лекции по истории философии, которые напоминали любопытное, хотя и весьма затянувшееся вступление к чему-то еще более любопытному, до чего профессор либо не успевал, либо не имел намерения добраться. Метода Ивана Сергеевича заключалась в том, что все очень сложное виртуозно сводилось к элементарно простому. Было впечатление, однажды в теплом кругу за чашкой чая великие умы-философы признались профессору: они обыкновенные смертные, и им свойственно заблуждаться. При этом, немножко краснея, философы завещали Ивану Сергеевичу счистить с них шелуху и добраться до зерна. В результате подобной операции от всего Гегеля, к примеру, остался один диалектический метод, от кого-то еще — «в одну реку нельзя войти дважды», третьи только и делали, что всю жизнь звали назад к природе, а четвертые вообще были лишены права голоса, немые статисты, фон.

Все же Ринино предложение показалось заманчивым. Не пренебрегать — эта истина была вроде спасательного круга. Цепочка доводов «за» начала быстро расти: во-первых, Рине будет приятно как руководителю курсовой работы; во-вторых, надо преодолевать стеснение, неуверенность в себе, это мешает и в шахматах; в-третьих, речь идет о пустяке, полчаса вся процедура. Янчук? Да какое имеет значение, явится мэтр или нет! Ну, посидит, послушает… встанет и забудет. Можно подумать, профессор придет специально ради Троицкого, а Троицкий, зная об этом, прочтет доклад специально ради Янчука!..

Он уже почти согласился, но в это время позвонил Цезарь:

— Чемоданы в порядке? Едешь на полуфинал республики.

И заработали весы, взвешивающие, казалось бы, несопоставимое. Классическая вилка: напали сразу на две фигуры, и ты перед выбором — какая из потерь наименее болезненная. Точнее, наиболее выгодная. Тонет корабль, и за борт летит все лишнее, только бы не уйти под воду.

Про корабль и вилку он сказал матери. Та поняла по-своему. «Невзрачный городок, мы там в эвакуации жили». Пришлось объяснить ей разницу между турниром и экскурсией. Отчим зажужжал механической бритвой «Спутник», царапнул до крови шею — фантастически нежная кожа! — и ни с того ни с сего брякнул: «А как же Лидия Арсентьевна? Она так просила, чтобы Игорь был…» Мать поддержала: единственная тетка, на пенсию уходит. «Из-за каких-то проводов на заслуженный отдых?!» — Троицкий картинно схватился за голову, захохотал. А сам чувствовал, весы продолжают работать.

По трезвому подсчету, до мастера было далеко. Мешало отсутствие наигранных дебютных схем, «своих схем», как говорят шахматисты. Он мучился, придумывал новые ходы, на которые не мог решиться. Терзал себя бесконечнымн перепроверками, а найдя «дыру» в очередном варианте, испытывал какое-то мучительное наслаждение. Он плохо верил, что способен найти лучший ход. Это было уделом избранных. Eму же оставалось выбирать меньшее из зол, выгодную потерю.

— Учи теорию. Троицкий. Состав ожидается маститый.

Теория была ни при чем, секретарь Тонечкин сомневался. Он точно подгадал момент для этого. В самом деле, поехать и провалиться… А кто застрахован? Нет, ехать надо было наверняка, на первое место, на выход в финал. Чтобы Никитин не позлорадствовал после: я ведь предупреждал насчет Игоря.

Стрелка на весах колебалась. Она нащупывала наиболее удобное, безопасное положение.

…Ох, как хотелось плюнуть на доклад и попробовать!

А решилось просто. С непонятной злостью, наперекор себе он позвонил в клуб и ясным, совершенно здоровым голосом объявил, что болен, охрип, осип и лежит с температурой под сорок. Конечно, это могла бы сделать мать, но тогда его обман был бы не так очевиден. Они обязаны были понять: в его необъяснимых, сумасшедших действиях — сверхуверенность в своих силах, когда не боятся терять самое драгоценное — время. Годом раньше, годом позже никуда это от него не уйдет.

Стрелка наконец замерла.

* * *

Женщины-близнецы шепчутся; автобус гудит. Сквозь заиндевелые стекла ничего не видно. Привычное состояние: тебя везут, и ты целиком полагаешься на шофера. Ни за что не в ответе. Сбились с пути — вали на вожатого.

После его доклада Рина сказала:

— Заявка сделана. И поверьте, Игорек, неплохая. Глубина владения источниками, нить… Вы себя, миленький, недооцениваете. Ах, как это ужасно!

— Я забрел в чужой огород.

Он рассчитывал, Рина всполошится, начнет разубеждать его. Но она как будто не расслышала последней его фразы.

— Следующий этап — личное знакомство с шефом. Вы, по-моему, шахматист, разряд имеете?

— Так, играю. Больше отказываюсь, чем играю.

— Не скромничайте, красна девица. По секрету: Иван Сергеевич был в молодости страстным поклонником шахмат. Удивлены? У каждого великого человека есть свои маленькие причуды. Эйнштейн играл на скрипке, Нильс Бор — в футбол, кто-то выпиливал лобзиком, а Иван Сергеевич, представьте, не прочь вот отдохнуть за шахматной доской.

Оказывается, они, университетские, были чудаками. Они тоже умели острить.

На полуфинал вместо Троицкого поехал Остаповский и с треском провалился. Это было кстати. Понятно вам, Никитин, каково без меня?

Никитин к тому времени был далеко, в небольшом среднеазиатском городке, где ему дали квартиру и ставку тренера в одном из спортобществ.

Зато Яшка Дилакян отвечал с определенностью: истории известны случаи добровольного отказа от борьбы, взять хотя бы Шлехтера; но, во-первых, то было давно, во-вторых, Игорь пока не Шлехтер; скорее — безумец.

Семушка сопел, надувал розовеющие щеки с детскими ямочками возле уголков губ и обескураженно смотрел на Цезаря, который чеканил прищурившись: «Кое-кто из молодых нравится мне все меньше». Клименко повздыхал: «Жаль, товарищ Троицкий, у вас имелись определенные возможности». А Генка Ход вдруг обнаружил родство их душ. Тонуть на пару было веселее, Ход не скрывал этого. Он не был язвой наподобие Тонечкина, однако не преминул заметить, что и на старуху бывает проруха, борьба по Дарвину не ему одному в тягость.

Стоп! Теперь он скажет банальность.

А время бежало, ускоряя обороты.

Он стоял на платформе, мимо проносился скорый. Это была даже не станция, полустанок, поезда здесь никогда не останавливались. Так же бежало время. Мимо, вдоль, перед его глазами. Он видел его бег и, значит, сам находился в состоянии покоя.

Что успел Троицкий за три года?

Однажды эта цифра уколола его. Именно столько отсутствовал Марухов; отсчет времени велся по Женькиному календарю. Почему-то вспомнился их первый тренер, и Троицкий поспешил во Дворец пионеров. Конторские шкафы, порыжевшие от ветхости, стояли запертые. Василий Кузьмич болел. Путь домой был долгий. В воздухе плыл тополиный пух. Одна пушинка села на лацкан пиджака, как раз на то место, куда прикалывают награды и знаки отличия. Он с силой дунул, она улетела. В последний момент он сделал судорожно-робкое движение, чтобы поймать ее, но она уже смешалась с другими пушинками.




Комментарии — 0

Добавить комментарий



Тексты автора


Реклама на сайте

Система Orphus
Все тексты сайта опубликованы в авторской редакции.
В случае обнаружения каких-либо опечаток, ошибок или неточностей, просьба написать автору текста или обратиться к администратору сайта.