ДВОЕ

(Повесть)

Оставить комментарий

Его уговаривали согрешить на пользу обществу — «…обществу «Буревестник», — язвил секретарь Тонечкин. Цезарь предлагал разобраться. «Буревестник» действительно самый сильный коллектив в городе, перспективы роста здесь несравненно лучше, чем, к примеру, в «Труде», куда может попасть Игорь, если не поступит в вуз. А кто заинтересован в воспитании смены? Государство! ФИДЕ проводит мировые студенческие олимпиады — факт о чем-то говорит?

Понемногу это перерастало в игру «соврати младенца». Острили, грозились установить через милицию, Мелешин говорил, что уже заведено дело. А разрубил узел Женька—спокойненько бросил: «Не понимаю, о чем тут спорить». И Троицкий, усмехнувшись, глядя в пол, назвал все, что от него требовалось.

Дальше прокатилось гладко, без недоразумений. Он бы и так поступил, честное слово, билеты на экзаменах попадались на редкость легкие! Просто сейчас дул попутный ветерок; н небо после дождя стало удивительно чистым.

В те дни он все совершал впервые в жизни; подобрал одним пальцем «чижик-пыжик», купил пачку сигарет — студент — и без сожаления швырнул ее в форточку, получил мат от Рифата. Это были самые примитивные поддавки, но отчим не понял, врубил на полную мощность Бейбутова. Под тихо шагающий вперед караван он торжествовал победу.

Знать бы тогда, что через два года Марухов скроет в военкомате, что у него разряд, и вместо спортроты, за квартал от дома, уедет служить в Псков.

Хотя что бы изменилось? Женька сплошь и рядом ставил в тупик своими поступками. Его швыряло, как щепку в море. И, кажется, он не прилагал особенных усилий, чтобы выплыть. Ему просто везло. Отчаянно везло!

* * *

Дилакян наконец перестал жаловаться на Цезаря, затянулся напоследок и выпустил дым мелкими колечками. Его подводил занудливый характер и отсутствие трезвой самоиронии.

На лестнице стояла гулкая, непрочная тишина. Она заставляла прислушиваться. С нижних этажей донесся короткий щелчок замка, но шагов не последовало. Чтобы отвлечься, Троицкий листал «Матч-турнир». 48-й год воспринимался как далекое шахматное предание. Раньше он любил копаться в старых книгах, теперь читал только еженедельник «64».

Эту газету оставляла для него бывшая соседка Полина. Киоск «Союзпечати», напоминавший избушку Бабы-Яги, располагался как раз напротив университетского корпуса. Когда-то умелец Рифат чинил Полине керогазы и примусы, но соседку больше всего умиляло, что он не забывает тушить свет в туалете и моет за собою ванну. Старая дева, Полина шутила: непременно постарается отбить Рифата, больно уж человек славный, и так же в шутку интересовалась, скоро ли будем справлять пенсионный юбилей Газизыча.

Это был намек на разницу в возрасте; она не могла простить матери неравного, по ее мнению, брака. Может быть, оттого-то в душе у Троицкого остался осадок не очень доброго, как бы вынужденного сочувствия Полине. Иногда удавалось сунуть ей гривенник и не взять сдачи: «в счет будущей недели». А там заплатить снова.

— Маэстро…

Как будто удивлялись тому, что он до сих пор не ушел.

Троицкий обернулся. Милка Котова здорово изменилась: располневшая, розовощекая, в дымчатых очках и клипсах. Стараясь скрыть одышку, она степенно шествовала по лестнице. Справа, теснясь к перилам, ее обгонял То-нечкин, ответственный работник областного комитета по физкультуре и спорту. Он был из породы мужчин без возраста, годы лишь слегка подсушивали его комическую фигурку с несоразмерно широкими бедрами. Имя бывшего секретаря клуба встречалось в газетах: раз в году Тонечкин рапортовал о готовности стадионов и спортивных площадок к началу летнего сезона.

А вот о том, что бывший секретарь — законный Мнлхпн супруг, Троицкий понятия не имел.

— Потомству седьмой год. — Милка сняла очки, опустила воротник каракулевой шубы.— У тебя как? По одним траурным датам и видимся.

Эта была первая их траурная дата, но множественное число не показалось преувеличением.

— Не скромничай. Докторскую пишешь? Сама бы с удовольствием бросила играть, но у меня свекровь… Клад! Валерку пугает: «Не будешь слушаться, мама не получит звание мастера». На турниры заставляет ездить, у них в семье на спорте помешаны.

— А ты и рада, и пользуешься.

— Хорошая свекровь, Игорь, — гарантия счастливой семейной жизни. Вам, мужчинам, этого не понять. Женат?

— Как водится.

— Тогда больше ни о чем не спрашиваю.

В Милкиных глазах вдруг появилась скорбь. Словно она вспомнила, зачем сюда пришла. «А мне только предстоит увидеть его, вплотную столкнуться с горем», — говорил ее взгляд.

Тонечкин уже успел побывать в комнате и теперь, с опозданием кивнув Троицкому с Яшкой, принялся выяснять, где Клименко. Председатель федерации обещал быть в двенадцать, опять его вечная неорганизованность. Потом он начал искать венок от комитета. Суетясь, расправлял мятые ленты, читал вслух надписи и грозился по адресу какого-то мальчишки Демидова. Его окликнули, он шмыгнул в коридор, автоматически потянув за собою дверь. В последний момент подставил руку; востроносое, с впадинками на щеках, аккуратно выскобленное личико просунулось в неширокую щель: «Личного транспорта сколько предполагается, никто не в курсе?»

— Он очень изменился, — сказал Троицкий, когда бывший секретарь исчез.

Милка прикрыла рот ладонью, как бы удерживаясь от зевка.

— Ты находишь? По-моему, ни капли. Даже не лысеет. — Она все-таки зевнула. — Пойду… — И под густо начерненными ресницами мелькнула знакомая своевременная скорбь. Сзади повелительно тронули за плечо:

— Тебя можно на минуту?

Ходарковский осмотрелся и, не найдя удобного места для разговора — на площадке, кроме Яшки, находилось еще два человека, — повел Троицкого вниз по лестнице. Он долго собирался с первой фразой, они уже подходили к третьему этажу.

— Одному тебе. — Ход погладил бороду.— Как человеку… только без всяких обид, ну, если не постороннему, то отошедшему от нас, что ли… Прошу, пойми меня верно.

— Понимаю.

— Игорь…

— Я тебя слушаю.

— Эти остолопы из поликлиники… Словом, Женька узнал диагноз. То ли выписка из истории к нему попала, то ли… Не представляю. В латыни теперь все разбираются. Пришел ко мне: ехать ли на финал Союза? Имеет ли смысл? Женька — и «смысл»!.. У меня глаза на лоб, а он спокойно так: «Зовут в Болгарию на международный турнир». Чудак, да зачем тебе Болгария, успеешь сто раз, от финалов Союза ни один идиот не отказывался! Улыбается — ты бы видел как… «Могу не успеть». Смотрит и требует: подтверждай. Какая-то безжалостность… А что, что мне подтверждать?! В месяц теряет по пять кило… И почему я, именно я?

— Потому что ты наш доктор. — Троицкий сдавил Генке локоть: будь мужественным.

— Цезарю еще пожаловался: я подписал ему приговор.

— Жестокость обреченного. А сам ведь поехал на финал, не в Болгарию.

Ход шагнул к ступеньке, растер до красноты глаза и начал подниматься, тяжело, по-стариковски волоча ноги.

— Они всегда надеются до последнего.

Звякнула дверная цепочка, сквозь медленно расширяющийся проем ворвался перебор ударника, надтреснутый, ломкий. Третий этаж жил своей обычной жизнью. «Сейчас самый удобный момент уйти, — подумал Троицкий.— Вечером лекции у заочников, надо быть в форме». Но вместо этого поторопился вслед за Генкой.

Автобус прибыл на двадцать минут раньше срока. Люди задвигались в более нервном ритме. Они словно искали, чем бы заняться в эти оставшиеся до выноса несколько минут. Мелешин возился с дверью на лестничную площадку: заржавели шпингалеты, второй створ не открывался. Аполлон Никодимыч принес сразу два молотка. К Мелешину он обращался не иначе как «товарищ подполковник», был любезен и предупредителен. С той девушкой сосед говорил по-другому. «Той», — повторил про себя Троицкий, и это вмиг связалось с тем, что он до сих пор не ушел отсюда.

Три человека во главе с Семушкой направились в комнату. Троицкий взял один из венков и двинулся вниз.

У парадного, пританцовывая от холода, толпились ожидающие. Напротив к самому тротуару жался автобус с широкой черной полосой и поодаль второй, старый «газик» со слепыми заледенелыми стеклами. Между ними стояли два «Москвича», один из которых выделялся забавным номером: 33−33. Хлестнул ветер; Троицкий приподнял венок, чтобы закрыться им, как щитом, и увидел знакомую фуражку с оранжевым полумесяцем и ладьей на высоком околыше, брюки клеш с широченными желтыми лампасами — это был Джон Волков, постаревший, осунувшийся, забытый всеми. Он расхаживал взад-вперед по каким-то загадочным диагоналям, подкидывая вверх колени. Троицкий подошел ближе, Джон остановился. Он был поглощен речью. Глаза слезились, в уголках губ каменели белые шарики.

— Лето, отборочный турнир… Он играл там, Марухов… А Гош плакал… Гусеницы не плачут… Лунную, только лунную! Что ему стоило! Все партии должны кончаться вничью, у него не было сострадания… Гош… В этом тяжелофигурном эндшпиле при наличии слонов и коней он должен был разменивать ладьи, ибо…




Комментарии — 0

Добавить комментарий



Тексты автора


Реклама на сайте

Система Orphus
Все тексты сайта опубликованы в авторской редакции.
В случае обнаружения каких-либо опечаток, ошибок или неточностей, просьба написать автору текста или обратиться к администратору сайта.