ТРИ ДНЯ ЗАКОНА

(Повесть)

ДЕНЬ ТРЕТИЙ

Оставить комментарий

А вдруг эта штуковина в самом деле золотая, цыганенок о том и понятия не имеет? За нее тогда много денег получить можно. Хватило бы пацану надолго, чтобы еду себе покупать и одежду, — лету не вечно длиться, что в холода делать станет? И он, Валёк, лишит его сейчас этого, присвоив медальон, воспользуется его простодушием. Хотя, с другой стороны, куда этот замухрышка сунется с такой дорогой вещицей? Кто поверит ему, что нашел? Украл, скажут, еще и в милицию потащат. Или в самом деле украл? Или не золотая? Надо бы выйти на свет, разглядеть хорошенько.

— Откуда она у тебя?

— Нашел.

— Где нашел?

— Здесь.

— Не жалко отдавать? Вдруг она золотая.

— Мне зачем?

— Деньги большие мог бы за нее получить.

— Украл, подумают.

— А ты точно не украл?

— Точно.

Вот так, значит. У цыганенка возникли те же опасения, что и у него. Но почему все-таки решил расстаться с такой красивой вещицей, отдать ее совсем чужому человеку? Неужели из-за половинки пирожка и коробка спичечного? Тронуло, что Валёк сам пирожок ему предложил, участие к нему проявил? Все осложнялось тем, что очень захотелось оставить у себя это сердечко с девочкой, просто рука не поднималась вернуть.

— А почему ты надумал ее мне отдать? Я же тебе никто.

— Мы могли бы вместе.

Еще прозрачней. Мается, значит, одиночеством, медальон взамен предлагает. Думает, что «за так» никто с ним водиться не станет. Правильно, вообще-то, думает. Рядом с таким и показываться-то стыдно, не то что в дом к себе привести. Может, если бы помыть его, постричь, одеть нормально, тогда бы другое дело, но все равно никакого интереса: шкет он еще и дурковат — чему в этом подвале научишься, двух слов не свяжет. И чем вообще живет? Побирается? Все-таки ворует, как тот похожий на него базарный пацан? Этого только не хватало. Надо было что-то отвечать ему, как-то помягче, необидней разойтись. Уже потому хотя бы, что взял у него медальон. Выгадать время, сказать, что сейчас торопится куда-нибудь, а потом уже, не наспех, обмозговать, как быть с ним? Хоть и подсказывало что-то: лучше бы держаться от него подальше, меньше проблем будет. Но сначала нужно было выяснить самое существенное, от чего многое зависело: на что он живет. Если ворует — так можно вляпаться, что проклянешь тот день, когда поделился с ним пирожком с повидлом…

— Ты на милостыню живешь?

Цыганенок засопел:

— Я не побираюсь, мне сами дают. Я пою.

— Кому поёшь?

— Всем пою. Меня там все знают.

— Где знают?

— В электричках, где ж еще.

Теперь все окончательно высветилось. Несколько раз в электричках ездить доводилось, насмотрелся. Подают только, наверное, плохо этому Гаврошу, иначе не изголодался бы так.

— Хочешь, тебе спою? — неожиданно предложил Гаврош.

— Ну, спой.

И он запел. «Бьется в тесной печурке огонь, на поленьях смола как слеза»… Хорошо запел, красиво. Не верилось даже, что такой звонкий, сильный голос может таиться в столь тщедушном теле. Дослушал песню до конца, искренне похвалил:

— Здорово ты поёшь, артист прямо. Тебя как звать?

— Гаврик.

Поразило и то, что по странному совпадению нарёк он его сейчас про себя Гаврошем.

— Ты цыган?

— Не знаю. Но мама, наверно, не цыганка, я ее помню.

— На войне убили?

— Нет, под поезд попала. Давно уже, три года назад. Я так один на вокзале и остался. А откуда и куда ехали, не знаю…

Вернувшись домой, озаботился, куда бы спрятать медальон, чтобы никому на глаза не попался. Но затем рассудил, что лучше рассказать обо всем маме, все равно ведь рано или поздно обнаружится. Заодно узнает, из чего сделан медальон, мама в этом разбирается.

Сердечко оказалось не золотым — кажется, томпак этот сплав назывался — и он не постиг, хорошо это или плохо — каждый вариант имел свои преимущества и недостатки. Историю знакомства с Гаврошем — так мысленно звал уже его — мама выслушала со вздохами, даже прослезилась. Недоумевала, что целых три года никому нет дела до бездомного мальчика, не определили его в детский дом. Потом уже, когда сошелся он с Гаврошем, узнал, что в детский дом тот попадал, и не однажды, но всякий раз удирал, не нравилось ему там. А мама вдруг захотела повидаться с Гаврошем, попросила привести его.

— Ничего, если я тебя Гаврошем звать буду? — спросил у него, когда снова встретились. — Мне так больше нравится.

— Мне без разницы, — пожал плечами. — Нравится — зови. Это по какому — по-польски?

Объяснил ему, кто такой Гаврош, заодно выяснилось, что буквы он знает, но читает с трудом. И неожиданно себя повел, когда Валёк сказал, что вечером поведет его к себе в гости, мама хочет с ним познакомиться, — поувял, стал отнекиваться. Истолковал это Валёк по-своему:

— Ты боишься мою маму?

Ответ еще больше озадачил. Сказал Гаврош, что ничего он не боится, просто сегодня не может. Вот завтра, например, не против. Договорились на завтрашний вечер. А на следующий день увидел Гавроша преобразившимся, встретил бы на улице — не узнал. Лохматая голова была аккуратно, с чубчиком впереди, подстрижена, красовался в приличной незастиранной голубой рубашке, в штанах незаношенных. И вообще по всему чувствовалось, что к визиту он тщательно готовился и, судя по лицу и шее, еще и выкупался, не понять лишь было, где и как сподобился. Конечно же, хотел понравиться маме, впечатление произвести.

— Тебя прямо не узнать, — похвалил его. — И в бане, смотрю, побывал?

— Нет, это всё на вокзале, — туманно пояснил. — Если попрошу.

Мама тоже удивилась, когда увидела Гавроша. Ожидала, по рассказам сына, не такого гостя. К его приходу тоже подготовилась: суп гороховый сварила, пирожки с капустой испекла — конечно же, прежде всего хотела подкормить маленького бродяжку. И тетя Поля в стороне не осталась, свою лепту внесла — купила для него конфет к чаю. Миша ничего не припас, но остался дома, любопытно ему было взглянуть на подвального обитателя.

Но самым невероятным было, что тетя Поля знала девочку с родинкой из медальона. И звали ее Таней, что вообще наповал сразило. И родителей ее знала — Танин отец был портным, тетя Поля шила у него до войны, в доме у них бывала. В том, где сейчас подвал Гавроша. Больше того, знала даже, что Танин отец был евреем, его вместе с женой расстреляли в Бабьем Яре. А девочка спаслась, успели спрятать соседи. Но не знала тетя Поля о дальнейшей Таниной судьбе. И Валёк тут же решил обойти всех соседей, разузнать — вдруг девочка из медальона до сих пор там живет. Так и поступил, и первая же бабушка, сидевшая во дворе на лавочке, рассказала ему, что Таню после войны разыскал какой-то родственник и увез. Куда увез, в другой город или в другой киевский район, никому не известно. Как и неизвестно, куда девались потом спасшие Таню соседи — они уже давно здесь не живут. Но до самого отъезда из Киева почему-то не покидала его уверенность, что все-таки встретится обязательно с Таней. Потому что не могло все это быть просто совпадением — зачем же тогда имя угадал, поверил? И долго еще, в Киеве и не в Киеве, идя по улице, всматривался в лица встречных девочек, а затем, повзрослев, — девушек в несгинувшей надежде на счастливый случай, привычкой сделалось. Многие, светловолосые и кудрявые, походили на нее, только без родинки на щеке. Такая родинка была у девушки, в одной группе с которой сдавал он вступительные экзамены в медицинский институт. Волосы, правда, были потемней и не кудрявились, и звали Олей, но все равно похожа. Будущая его жена.




Комментарии — 0

Добавить комментарий



Тексты автора


Реклама на сайте

Система Orphus
Все тексты сайта опубликованы в авторской редакции.
В случае обнаружения каких-либо опечаток, ошибок или неточностей, просьба написать автору текста или обратиться к администратору сайта.