ТРИ ДНЯ ЗАКОНА

(Повесть)

ДЕНЬ ТРЕТИЙ

Оставить комментарий

— Хорошо как, — жмурился Ленька. — Вот так живешь, живешь, занимаешься ерундой всякой с утра до вечера от понедельника до понедельника, а настоящая, радостная жизнь где-то стороной проходит, не доберешься до нее. Но всё ж таки Дону вашему до нашего Днепра, как мне, Валёк, до тебя.

— Ну уж, — поскромничал Воскобойников.

Мог бы доказать, что любые сравнения всегда ущербны, бессмысленно сравнивать Днепр не то что с Доном — с каким—нибудь незатейливым лесным ручейком, но не хотелось затевать дискуссию. Обогнули Зеленый остров, где обосновались избранные, счастливые обладатели плавучих транспортных средств, выбрались на простор. Сходились и расходились берега, громоздкие прибрежные строения по левую руку медленно вытеснялись дырявыми рощицами, перемежаемыми станичными краснокрышими вкраплениями и желтеющими лужками с пасущимися рыжими коровами и белыми козами; по правую — не давшиеся еще человеку табачно-зеленые заросли. А задремавшая река жила своей непознаваемой жизнью, позволяла тревожить себя пароходам и пароходикам, неуклюжим баржам и трескучим моторкам, выбирала, кого из терпеливых рыбаков, слившихся со своими медлительными лодками, одарить рыбой или рыбешкой.

Воскобойников поразмышлял, согласился бы он поселиться в одном из этих патриархальных селений, подальше от всех превратностей мегаполиса, пришел к суждению, что надолго его не хватило бы, затосковал бы по привычному городскому укладу, разве что отдохнуть здесь пару недель от всего и всех, телевизор даже не включать. Или в самом деле взять да и махнуть в Киев, повидаться с теми, кто во дворе остался, побродить сентиментально по памятным местам, отмякнуть? Не в одном городе довелось потом жить, работать, но не сравнить же. Или только кажется это ему сейчас: не появись Ленька Закон, не разбереди душу — и в голову не пришло бы? И Киев нынче другой, и люди другие, и всё остальное. Интересно, сохранился ли тот старый дом, где ютился в подвале Гаврош? Девочка на фотографии… Надо же, и о Гавроше ни разу за все эти годы не вспомнил…

— А ты о Гавроше что-нибудь знаешь? Помнишь, бродяжка такой чудной, на цыганенка смахивал? К нам во двор еще приходил, пел пацанчик хорошо?

— Как же не помнить! Занятный был чудик. Вот только куда потом делся он, неизвестно. Поговаривали, будто мильтоны замели его, на краже какой-то попался, но точно не скажу, не видел его с тех пор. Чего ты вдруг о нем?

— Не знаю, всплыло вдруг…

* * *

Он шел с авоськой по улице и ел пирожок с повидлом. Ровно сорок копеек осталось после магазина, как раз на пирожок или стакан газировки с сиропом, но выбор, поколебавшись, он сделал в пользу пирожка. А Гаврош стоял возле того дома и смотрел на него. Верней, не на него, а на пирожок. Пристально так смотрел, не отрываясь. Напомнил того воришку, которого избивали на базаре, — такой же худой, смуглый и нечесаный, только лет поменьше, десяти, наверное. Тюкнуло что-то внутри, протянул ему, когда поравнялись, недоеденный пирожок:

— Хочешь?

Тот молча взял, быстро, показалось даже, что не жуя, проглотил, снова ожидающе уставился на него.

— Нет больше ничего. — Для пущей убедительности развел руками. Звякнули в авоське две молочные бутылки. Кроме них, лежали там еще буханка хлеба и пять коробков спичек. Теперь лохматый не отводил взгляда от авоськи. — Нет, хлеб не могу, домой целым надо.

— Спички.

Спичек было не жалко, стоили копейки, отдал ему один коробок. Для чего-то пошутил:

— Поджигать ничего не будешь?

— Курить.

Казалось, больше одного слова произнести тяжело ему.

— Давно куришь?

— Ну.

У них во дворе многие пацаны курили. Кто втянулся уже, дымил основательно, кто от случая к случаю, за компанию. Валёк тоже несколько раз попробовал, но не пошло. Кашель сразу забивал, тошнота подкатывалась. Если не с завистью, то с уважением поглядывал на тех, кому ничего не стоило вдыхать в себя этот горло дерущий дым; некоторые, Ленька, например, умели выпускать затейливые сизые колечки — высший пилотаж. Попытался для того же форсу курить не в затяжку, для виду лишь, но с тем же успехом. Отваживало еще, что папиросы или сигареты редко у кого водились, собирали на улице не дотла сожженные окурки, именуемые почему-то бычками. Те, кто побрезгливей, ссыпали табак из нескольких бычков на газетный обрывок, делали самокрутку. Тоже требовалось умение: так послюнявить краешек завертки, чтобы и приклеилось хорошо, и не намокло, — развалятся или гаснуть потом будут. Других мало смущало, что подобранные бычки перед тем побывали в чьих-то ртах, валялись на земле, — обдули, и все дела. Но оба эти варианта были ему противны, надо было заставлять себя. Хоть и многим можно было бы пожертвовать, чтобы, не шкет уже и равный и среди равных, слушать или самому говорить, сосредоточенно покуривая, поплевывая. Поплевывая — обязательно. Этот цыганенок, по виду легко было судить, особой привередливостью вряд ли отличался, уж больно неприглядный был, запущенный. Спросил у него:

— Ты с кем живешь?

— Ни с кем.

— Никого нет у тебя?

— Нет. — Наконец-то одарил целым предложением: — А тебе зачем?

— Так, низачем. — И ушел.

Снова повстречал его дня через два, у того же дома — все так же подпирал спиной стенку, с тем же отсутствующим выражением на замурзанном лице. Останавливаться не стал, но тот вдруг сам окликнул его:

— Хочешь, покажу чего?

— Давай, — ответил, чуть поколебавшись.

— Пойдем.

Идти куда-то за ним хотелось еще меньше, но любопытство пересилило. Спустился вслед за ним по щербатым ступенькам в подвал, поозирался, сразу понял, что здесь-то цыганенок и живет. Тусклого света, проникавшего через маленькое, кошке только пролезть, окошко, хватало, чтобы рассмотреть убогое жилище. Это даже не подвал был — когда-то здесь, наверное, дворник хранил свои лопаты и метлы, совсем небольшая каморка. У дальней стены лежал продавленный полосатый матрас, в углу — куча какого-то тряпья, несколько разномастных ящиков служили мебелью. И воздух был тяжелый, застоявшийся.

Цыганенок запустил руку в один из ящиков, покопался в нем, затем разжал кулак:

— Видал?

На ладони его лежало маленькое желтоватое сердечко. Может быть даже, золотое. Валёк знал, что это за штуковина — медальоном называется. Носят его на шее, а внутри должно быть что-нибудь самое дорогое, памятное: фотография или, например, прядь волос. Последнее, наверное, что осталось у цыганенка от прошлой жизни. Непонятно лишь, зачем привел сюда показывать. Но взял, попробовал приподнять крышечку, удалось не сразу. Внутри, как и ожидал, была фотография девочки. Девочки очень красивой, таких на подарочных открытках рисуют — со светлыми кудряшками и большими улыбчивыми глазами. И родинка на левой щеке. Никакого сходства с цыганенком, но все-таки спросил:

— Твоя сестра?

— Нет, это твоя.

— Моя сестра? — изумился.

— Нет, это будет твоя. Я тебе дарю.

Теперь все прояснилось. Цыганенку хочется добром отплатить за добро, и этот медальон, найденный им где-то, единственная ценная вещь, которой обладает. А такую замечательную сестру он, Валёк, хотел бы иметь. Нет, не сестру — лучше бы подружку, она и по возрасту ему подходит, с ней интересно было бы. Все пацаны обзавидовались бы. Звали бы ее Таней. Почему Таней, сказать бы не смог, но верилось почему-то, что другого имени у этой девочки просто быть не может. И сам медальончик тоже красивый. Раздобыть где-нибудь тоненькую цепочку — и на шею. Вообще-то, мужчины ничего такого не носят, только женщины, но под рубашкой никто не заметит. Не сейчас летом, конечно, когда не спрячешь, а попозже. И — следующая мысль, внезапная, чумная: вдруг все это неспроста, не случайность? Замыслил что-то, снова знак ему подает этот неведомый Кто-то? Или ведомый? Какой знак? Чтобы искал девочку с фотографии? Просто ждал ее, надеялся? Чтобы знал, кого должен ждать? Если не она или не похожая на него, значит, не его судьба? А судьба — это кто? Разве Наташа — его судьба? Этот Кто-то о Наташе знает, не нравятся ему их занятия? Знает что-то больше чем Валёк, предупреждает?..




Комментарии — 0

Добавить комментарий



Тексты автора


Реклама на сайте

Система Orphus
Все тексты сайта опубликованы в авторской редакции.
В случае обнаружения каких-либо опечаток, ошибок или неточностей, просьба написать автору текста или обратиться к администратору сайта.