ТРИ ДНЯ ЗАКОНА

(Повесть)

ДЕНЬ ВТОРОЙ

Оставить комментарий

Возле менялы стояли Толян Кидала и девчушка из соседнего подъезда. Девчушке меняла как раз вручил куклу, та прижимала ее к себе и влюбленно смотрела в тряпичное кукольное лицо с нарисованными огромными синими глазами и красным улыбающимся ртом. Кидала же зарился на «Трех мушкетеров», уговаривал отдать их за его старую куртку. Меняла несогласно покачивал головой и протягивал ему на морщинистой ладони трех оловянных солдатиков. Куртка, конечно, была никудышной, к тому же с чернильным пятном на кармане, но все равно куда завидней Мишиных туфель. Кидала, разочарованно вздохнув, приценился к подшипникам, но тоже безуспешно. Оловянные солдатики ему были ни к чему, взял трубочку калейдоскопа, принялся вращать ее, припав глазом к окошку. Валёк тоже, неизвестно зачем, взял «Мушкетеров». Эта книга не шла ни в какое сравнение с той, что у него. Не только тем, что почти новая, — замечательное, прямо-таки роскошное издание, словно не для чтения предназначенное, а чтобы книжную полку украшать. Раскрыл наугад, пробежался по строчкам. Казнили леди Винтер, она молила о пощаде. И до того не хотелось возвращать «Мушкетеров» старьевщику — хоть снимай сейчас что-нибудь с себя, ничего не жалко…

И вдруг его осенило. Вспомнил, на что сможет выменять, еще и наверняка с запасом. В шкафу на верхней полке в мешочке лежала меховая шапка. Давно лежала, Миша ее почему-то не носил. Верней, не почему-то, а потому, что на самом видном месте пожрала ее моль. Порядочно выгрызла, проплешина образовалась величиной с пятак. Помнил он, как тетя Поля сокрушалась: и в нафталине держала, и в газету заворачивала, а моль, подлая, сумела-таки добраться. Все равно без толку лежит, никому, даже Мише стала ненужной, зря только место занимает. Но ведь это настоящая кроличья, а может, и не кроличья, еще подороже, шапка. Пусть и с маленьким изъяном, но не чета Толяновой старой заляпанной куртке.

— Я сейчас, вы не уходите, — попросил менялу, отдал, как от сердца оторвал, книгу и помчался домой.

Через пятнадцать минут он стал счастливым обладателем не только «Трех мушкетеров», но и двух подшипников, в придачу получил петушка-свистульку…

Предстояло решить еще один непростой вопрос: как объяснить появление этой книги. Библиотечного штампа нет — значит, взял у кого-то почитать. Зачем взял, своя имеется? У своей страниц не хватает, скажет. Потом, со временем, тот же Миша или мама поинтересуются, почему долго не возвращает. Но это когда еще будет, что-нибудь придумает. А с подшипниками и тем более со свистулькой вообще без проблем. И вряд ли кто-то догадается, что в мешочке теперь старые скомканные газеты — кто туда полезет?

Но придумывать ничего не пришлось. Через час примерно — он лежал на топчане с «Мушкетерами» — влетел в комнату Миша. Именно влетел, а не вошел. И сразу огорошил:

— Ты зачем меняле шапку отдал?

Врать уже не имело смысла, Миша всё знал. И даже сразу догадался, откуда Миша знал — конечно же, натрепал ему Кидала, присутствовавший при обмене. Глупо спросил, чтобы потянуть, неизвестно для чего, время:

— С чего ты взял?

— Скоро узнаешь, с чего! — пригрозил Миша. — Я уже все ближние дворы обегал, нет менялы нигде, как сквозь землю провалился! Беги ищи его, вдруг тебе повезет. Я в один конец, ты в другой.

— Но-о… — нерешительно затянул.

— Придурок! — зло постучал себя по лбу Миша. — Это же папина шапка, ничего от него больше не осталось! Мама узнает — инфаркт получит!

— Чья мама? Моя?

— Моя! И папа был мой! Вставай быстрей, недоумок, чего разлегся?

Менялу они не нашли. Обе мамы тоже несколько дней еще пытались его разыскать, по дворам ходили, расспрашивали, вдруг знает кто-нибудь старьевщика, но всё напрасно. Нелепо, конечно, думать, что бородатый старьевщик скрылся из города, заполучив траченную молью шапку, но так уж совпало…

У мамы в память о муже остался тот Дед Мороз, а у тети Поли — шапка. Точней, не осталась, а по счастливой случайности досталась ей, когда вернулась она с Мишей в Киев из эвакуации. В ее комнате, соседи рассказали, жил молодой полицай, пьянчуга и дебошир. Все оставленные вещи бесследно сгинули. Тетя Поля, как и мама, бежала из Киева, взяв лишь самое необходимое. То ли поселившийся здесь полицай весь домашний скарб выкинул, чтобы ничто не напоминало ему о прежних хозяевах, то ли пропил. Второе ближе к истине — шапку выменял у соседки на бутылку самогона. Соседка — была ею, кстати, Раиса Тарасовна — потом продала шапку тете Поле. И сделалась эта шапка не просто памятной вещью. На мужа тете Поле пришла не «похоронка» — извещение, что пропал без вести. И она упорно не хотела верить, что муж погиб, ждала до последнего. Немало наших пленных, спустя даже годы, возвращались домой, один из них — тетя Поля познакомилась с ним, разузнала, — жил совсем рядом, что еще больше вселяло надежду. И тетя Поля суеверно решила, что чудом вновь обретенная шапка мужа послужит залогом его возвращения. Так же суеверно не отдала ее Мише, чтобы зимой не мерз, — боялась она, что вдруг потеряет или украдут у него, не хотела рисковать. Вот эту шапку и обменял он на книгу, подшипники и свистульку…

Тети Поли давно уже нет, супруга она не дождалась, надо быть круглым идиотом, чтобы как-то увязывать это с исчезнувшей шапкой. Но Валентин Аркадьевич никогда не забывал о том злосчастном дне. Многое выветрилось из памяти, только не это. И не без оснований подозревал он, что прохладные отношения с Мишей, даже спустя много лет, вызваны не одним сложным характером двоюродного брата и спорами их о Ленине-Сталине…

Безуспешно помотавшись по улицам и дворам, он вернулся, когда начало уже темнеть, обессиленный и несчастный. Миша был уже дома, обе мамы тоже. Тетя Поля плакала, уронив голову на брошенные на стол руки. Рядом стояла мама, гладила ее по вздрагивавшим плечам. Он застыл в дверях, не решаясь войти в комнату. Все молча смотрели на него, даже тетя Поля подняла голову, и он увидел ее распухшее, мокрое от слез лицо.

— Я же не знал… — сумел выдавить из себя.

— Не знал? — сорвавшимся голосом спросила тетя Поля. — Чего ты не знал? Что воровать нельзя? Что нельзя… — Не договорила, вскочила, сдернула с крючка полотенце, замахнулась…

Он сильно испугался. Не того, что хлестнет его этим полотенцем. Никогда не видел ее такой разъяренной и таким искаженным ее лицо. Бросился наутек, а она бежала за ним, повторяя «ты не знал? ты не знал?», выскочила вслед за ним во двор… И ни в какое это не шло сравнение с тем, когда гналась за ним полоумная Раиса Тарасовна…

Домой он опасался возвращаться, бродил по улицам, затем, когда совсем стемнело, приплелся в свой двор. Никого в нем уже не было, чему порадовался. В глубине двора стоял дровяной сарай. Он знал, что дужку висячего замка, если постараться, можно сдвинуть — не раз, играя в войну, превращали этот сарай в командирский штаб. Лампочки в нем не было, выбрал на ощупь удобное полено, сел, затосковал. Темноты он не боялся, но сейчас, один в надвигавшейся ночи, почувствовал себя очень неуютно, оробел.

Сначала жалел тетю Полю, потом себя. Представлял себе, как они там обеспокоены его пропажей, ночь уже, мало ли что могло с ним случиться. Возможно, и о шапке на время позабыли, его разыскивают уже, наверное, кошмары всякие воображают. Напал на него какой-нибудь бандит, взял — и убил. Утром найдут его окоченевший труп, за голову схватятся: будь она неладна, эта шапка, какая бы драгоценная ни была, зачем набросились на него, заставили убежать из дома? Он ведь в самом деле не знал, чья и для чего эта шапка. Зачем сразу вором обзывать, если он уверен был, что никому больше не понадобится испорченная молью шапка? А вот теперь он умер, навсегда умер, и ни в какое это не идет сравнение с любой шапкой. Увидел себя бездыханно лежащим в гробу, мертвенно холодным, с отчужденно закрытыми глазами, над ним мама, тетя Поля, все остальные… Наташа… И до того жаль стало и себя, и маму, и всю эту несуразную жизнь, что сразу хлынули слезы, горячие, обильные. Он не вытирал их, не сдерживал, даже получал от них какое-то наслаждение, искупление чего-то…

Сколько просидел он так, не смог бы сказать. Но постепенно донимать его стало другое. Все более жесткой и неудобной делалась корявая деревяшка, на которой сидел, заныла поясница, начали слипаться глаза. А за дверью ни звука, весь мир словно вымер. Нет, не вымер, вот кто-то совсем рядом глухо, басовито кашлянул. Поблизости никто не живет, кто бы это мог быть? Что если действительно бандюга какой-нибудь, мало ли их по ночам шляется? Тоже знает про этот сарай, захочет в нем до утра перебыть? И вдруг у него фонарь? От недавней сонливости не осталось и следа. Осторожно, стараясь не шумнуть, забрался подальше от входа, затаился. Противно дрожали ноги. Напряженно вслушивался в сразу ставшую опасной тишину. Нет, ушел, пронесло…

И тут услыхал другие звуки, совсем близко от себя. Нехорошее, недоброе шуршанье. Крыса… Эти мерзкие, с отвратительными голыми хвостами твари и раньше попадались здесь на глаза. Однажды видел с ребятами такую здоровущую — аж дрожь по телу. Теперь испугался куда сильней — когда день и людей много, они прячутся, а его одного, ночью… Возьмет, нечисть, — и зубами вцепится. И неизвестно еще, сколько их в этом сарае, могут всей стаей наброситься, слышал не раз. Протянул руку, чтобы нашарить в темноте полено для защиты, но тут же отдернул ее — почудилось, что наткнется сейчас на гадкую крысиную шерсть. Выругал себя: зачем так далеко от двери забрался, выдумал какого-то бандита? Гукнул, громко затопал ногами в надежде испугать вражину, двинулся к едва светлевшей щели под дверью. И облегченно выдохнул, очутившись за ней…

Перевел дыхание, постоял в нерешительности. Сколько сейчас может быть времени? Несколько, вразброс, окон еще не погасли, но все равно, наверное, очень поздно. Окно их комнаты не выходило во двор, но что никто там спать не лег, сомнений не было. Звезд как много… Всегда их столько или раньше просто не обращал внимания? А луна почти совсем исчезла, самый краешек узенький остался. Будто кто-то улыбается сверху. Может быть, в самом деле есть там кто-то? Кривовато так улыбается… Читал о ком-то, кого уже нет, а улыбка от него осталась, не вспомнить только. Подумалось вдруг, что если вспомнит, не так все будет плохо. Ну да, это же кот… как его… чеширский. Из «Алисы в стране чудес»…

Чьи-то шаги… Входят с улицы во двор. Две слабо различимые во тьме фигуры, одна женская, похоже. Хорошо, что женщина, не так опасно. Мама… Как же сразу не узнал… С Мишей. Конечно же, искали его, теперь возвращаются. В милицию, возможно, ходили. Бедная мама… Побежал к ним, снова потекли слезы…




Комментарии — 0

Добавить комментарий



Тексты автора


Реклама на сайте

Система Orphus
Все тексты сайта опубликованы в авторской редакции.
В случае обнаружения каких-либо опечаток, ошибок или неточностей, просьба написать автору текста или обратиться к администратору сайта.