ТРИ ДНЯ ЗАКОНА

(Повесть)

ДЕНЬ ВТОРОЙ

Оставить комментарий

История, вообще-то, была смешная. Или, наоборот, совсем не смешная, как поглядеть. Соседка по коммуналке Раиса Тарасовна, действительно зараза, как выразился сейчас Ленька, бабка была нехорошая. Впрочем, это она тогда казалась ему бабкой, лет ей было под шестьдесят. Если бы не скудное образование, не косноязычие и плоское, траченое оспой лицо, могла бы больших командных высот достичь. И наверняка смириться не могла она с этой несправедливостью, со своей обидной невостребованностью. Томилась неутолимой жаждой поруководить, следить, судить, поражала нескудеющей кипучей энергией. Вынужденная довольствоваться непрестижной должностью заведующей баней, душу отводила в общественной деятельности. Это она возглавляла домовой комитет, это ее стараньями процветал образцовый Красный уголок с богатейшей наглядной агитацией, где регулярно читались лекции, совершенно необходимые для неуклонного повышения сознательности и расширения политического кругозора. И она, все знали, пристально отслеживала, кто из дворовых обитателей пренебрегает лекциями. Это она, тоже ни для кого не секрет, доносила о подозрительных настроениях жильцов. И по-настоящему счастлива была, восседая под большим цветным портретом Сталина за покрытым красной скатертью столом рядом с неизменными графином и стаканом. Мама знала, что неистовая соседка, дабы выжить из квартиры «незаконных» поселенцев, пишет на нее «куда следует» подметные письма. И не будь мама вдовой боевого офицера или, что больше похоже на правду, если не обошлось тут без огромного везения, последствия могли быть самыми тяжкими.

Способствовало общественному рвению Раисы Тарасовны и то, что замужем она никогда не была, детей не имела, могла полностью себя посвятить общественной работе. Но любовь у нее была. Давняя, прочная, не гаснущая от того, что ни единого шанса на взаимность не было. И об этом тоже все знали, да и не делала она из этого тайны. Раиса Тарасовна любила Ворошилова, первого красного командира. В ее комнате висели два портрета великого полководца: один большой, масляными красками писаный, другой — поменьше, вырезанный из журнала «Огонек». Оба в красивых рамочках, а большой — даже украшенный вышитым рушником. Но однажды появился в квартире и третий портрет, вырезанный из газеты, — не в комнате Раисы Тарасовны, а на стене в общей кухне. Как иронизировала мама, чтобы могла та любоваться на него, варя суп.

Валёк не видел разгара этого скандала, играл во дворе в футбол. Уже потом мама узнала от другой соседки, бывшей в то время на кухне, как все было. Раиса Тарасовна взглянула на портрет своего маршала — и охнула. Родимое лицо опорочено было козлиной бородкой. А голову венчали короткие бесовские рожки, тоже намалеванные зелеными чернилами. И она сразу дотумкала, что никто, кроме Валька, не способен на такую пакость. Других детей в квартире не было: Миша не в счет, остальные двое совсем еще маленькие, у мам на руках. И ни один взрослый никогда бы не отважился на такую крамолу. Не шуточки — и за меньшее кощунство можно было сгинуть в лагерях, примеров тому не счесть.

Была у Раисы Тарасовны еще одна страсть: обожала охотиться на мух, тем более что в квартире они не переводились. Единственная, кстати, живность, если можно мух так назвать, обитавшая в их коммуналке, — ни кошки, ни собаки даже близко не подпускались. Не расставалась она с мухобойкой — куском резины, прибитым к палке, которую воинственно носила за пояском халата как именное оружие. И каждый раз, когда удавалось ей одним ловким ударом прихлопнуть очередную жертву, появлялось у нее на лице выражение, схожее с тем, когда царила за красноскатерным столом на очередном сборище.

Сначала никто ничего не понял. Играли они в «дыр-дыр», трое на трое, без вратарей. Как раз был забит спорный гол, выясняли они, пролетел мяч над кирпичом, обозначавшим штангу, или все же угодил в просвет ворот. Разъяренную бабку, мчавшуюся к ним с воздетой над головой мухобойкой, увидели в самый последний момент. С криком «фашистский недобиток» она растолкала всех и хлестнула его мухобойкой по голове. Вслед за тем удары посыпались на него градом. Он растерялся, не знал, как быть. О том, чтобы оказать какое-то сопротивление, попытаться, например, вырвать у нее палку, и помышлять не смел. Спасаться постыдным бегством от ополоумевшей бабки на глазах всего двора тоже не хотелось. Отступал, закрывался руками, заполошно повторяя:

— Да вы что? Да вы что?

Но Раиса Тарасовна бесновалась все яростней и, не переставая клясть фашистского недобитка, наносила удар за ударом. Один пришелся по лицу, из носа потекла кровь. И он побежал, а она гналась за ним, изрыгая проклятия и грозя до конца его дней сгноить в тюрьме. Тут уж возможности были не равны, ей за ним было не угнаться…

Повезло и ему, и, того больше, маме, которой наверняка пришлось бы отвечать за преступника-сына. История эта действительно могла по тем временам закончиться совсем не смешно. Дознание, проводимое сначала мрачным участковым, а потом каким-то тусклым типом в гражданской одежде, вынуждено было признать, что у него железное алиби. Он, возвратившись из школы, домой не заходил, сразу же, не занеся портфель, включился в затеянную во дворе игру, тому было много свидетелей. А утром, после его ухода в школу, портрет еще не был осквернен. Раиса Тарасовна вынуждена была это признать…

В памяти не сохранилось, как шли дальнейшие разборки, помнил только, что никто из соседей по квартире, к счастью, не пострадал. Любопытно, что даже тень подозрения не пала тогда на Мишу, космически далекого, в чем ни у кого не было сомнений, от каких-либо дурацких проделок. Сошлись в итоге на том, что это, скорей всего, злой умысел кого-то постороннего, неизвестно как проникшего на пустовавшую кухню. А Валёк знал, что посторонним этим был Миша. Незадолго перед тем у Миши был день рождения, и сделали ему дорогой подарок — авторучку. И он повыпендривался, заправил ее зелеными чернилами. Сказал Мише об этом, когда никого рядом не было.

— Не будь слишком умным, — сумрачно ответил Миша. — Для твоей же пользы. Понял?

— Понял, — ответил ему, и теперь уже окончательно убедился, кто разрисовал Ворошилова. Разве что в голове не укладывалось, как это Миша на такую авантюру решился. Даже если хотел насолить ненавистной соседке. Еще жив был Сталин, люди тени своей боялись. А мама и тетя Поля, если бы обо всем узнали, состарились бы, наверное, сразу на десяток лет. Но Мишу он не выдал…

* * *

Хотел Воскобойников отделаться малой кровью, сказал Леньке, что смотреть-то особенно не на что, обыкновенная типовая поликлиника, но Ленька настоял на своем. И вообще Воскобойников смирился уже с тем, что сопротивляться Ленькиному напору — лишь попусту время и нервы тратить.

Начало шестого, осталось всего несколько врачей, принимавших во вторую смену, коридоры пустовали. Ленька степенно вышагивал рядом, вместо чемодана нес он теперь вместительный полиэтиленовый пакет. Проходя мимо ожидавших приема у врачебного кабинета или кого-нибудь в белом халате, разговаривал громче, дабы слышали, что он с Воскобойниковым на «ты». Но не терпелось ему, не скрывал, побывать в кабинете главного врача. Лида, хоть и вышло ее рабочее время, сидела в приемной за столом, все видом своим давая понять, что службу несет исправно и никаких претензий к ней быть не может. На Леньку — похоже, сразу догадалась, кто он, — поглядела недоуменно. Воскобойников отправил ее домой, ввел напросившегося гостя в свои апартаменты.

Ленька поозирался, походил, потрогал, заглянул в шкаф, задержался возле картины с пастушком и коровками, обозрел ее, менторски склонив набок голову:

— Жизненно нарисовано. Маслом. — Перевел взгляд на портрет Горбачева над столом. — Сам прицепил или сверху приказали?

— Сам.

— А до него кто здесь висел? Брежнев?

— Какая тебе разница? — устало вздохнул Воскобойников. — Ну, все посмотрел, можем уходить?

— Как-то у тебя тут… — неопределенно пошевелил Ленька пальцами.

— Не Копенгаген?

— Если честно, думал, у тебя тут побогаче, все ж таки главный врач. Вот мне однажды довелось побывать в кабинете главного нашей поликлиники, жаловаться приходил. Никакого с тобой сравнения, что ты! Там у него прямо музей, сверкает всё! И секретарша у него не пигалица худая, как у тебя, а такая деваха — только в кино снимать!

— Это мне в плюс или в минус? — нелепый этот разговор начал забавлять Воскобойникова.

— Сам решай, — дипломатично ответил Ленька. — Я у тебя в шкафу бокальчики приметил. Можно брать?

— Зачем? — не сообразил Воскобойников.

— То есть как зачем? — искренне удивился Ленька. — А здесь, в твоем кабинете отметить? Это ж сколько лет не виделись! Приеду, всем расскажу, той же Наташке! Что ты!

А затем произошло то, чего меньше всего ожидал Валентин Аркадьевич. Ленька полез в свой пакет и вытащил из него знакомую уже по этикетке винную бутылку.




Комментарии — 0

Добавить комментарий



Тексты автора


Реклама на сайте

Система Orphus
Все тексты сайта опубликованы в авторской редакции.
В случае обнаружения каких-либо опечаток, ошибок или неточностей, просьба написать автору текста или обратиться к администратору сайта.