В ПРОЩАНЬИ И В ПРОЩЕНЬИ

Меня в последнее время больше всего волнуют парадоксальные отношения с дочерью. Машка-ребенок испытывала ко мне самые нежные чувства, и вообще мы были неразлейдрузья. Потом легким облачком непонимания промелькнули ее подростковые годы. Но уже в девятнадцать лет дочь опять искала у меня поддержки и защиты во всех критических ситуациях, посвящала в свои секреты, писала в разлуке нежные письма. Отторжение произошло при вступлении ее в женскую жизнь. И я готова признаться, что первопричина заключалась во мне. Я не нравоучала, не упрекала, не обвиняла, но все равно не могла утаить своего недовольства ее (на мой вкус и темперамент) слишком бурными увлечениями, слишком ранним переходом от платонических романов к неплатоническим, ее неразборчивостью в замужествах… Я, правда, добросовестно подставляла плечо в трудных ситуациях, порожденных ее темпераментом. Ей кроме роз и шипов любви доставались преддипломные практики, экзамены, дипломы, аспирантуры, кандидатские минимумы и диссертация. А мне — пеленки, очереди, бронхиты, колиты внуков и хамство очередного зятя. Но мое тайное неодобрение она чувствовала. И оно породило в Машке сначала обиду, а потом и неприязнь.

Особенно эти колючки раздражения полезли из нее, когда жизнь наша стала побогаче и полегче (в этом-то и заключалась парадоксальность ситуации). Сделав своими трудами и талантами неплохую карьеру, а главное — обеспечив себе и детям безбедную жизнь, Машка почему-то ощутила превосходство над родителями, которые всю жизнь провели в так называемой «честной бедности». Нет, не над родителями, а прежде всего — надо мной. Во-первых, потому, что с отцом они были слишком близки генетически и их взаимное притяжение неслось над всеми реалиями и различиями образа жизни. Во-вторых, потому, что муж мой — человек эмоциональный — живет всегда настроениями, без всяких философских систем. Это я, я была источником зла! Я навязывала, по мнению Машки, сначала отцу, потом ей и брату, теперь внукам этот идеал «не для денег родившихся», «не от мира сего», все эти «умри, но не давай поцелуя без любви», «жизнь дается человеку один раз, и прожить ее надо так…».

Но больше всего Машку бесило, что эти мои возвышенные теории сочетаются с полной бездарностью в повседневной жизни. Она всегда была недовольна результатами моих хозяйственных хлопот, всегда упрекала в плохом воспитании детей. И у меня, слава богу, хватало ума не оправдываться и не объясняться. В этих упреках не было ни грана справедливости, а только одно эмоциональное отталкивание и неприятие. Надо было смиряться и терпеть, втайне сочувствуя ее трудной и все-таки не слишком счастливой судьбе.

Но здесь, на этом уютном, светлом пятачке, на этой укромной кухонной полянке, в стороне от разъезженной, покрытой колдобинами дороги, по которой следует моя жизнь, так хочется быть выслушанной, утешенной и правой — хоть на полчаса. И Эльзой владеют те же самые чувства. Она тоже давно похоронила своих стариков, тоже только по случаю общается со своими сводными сестрами, тоже не может понять своих детей и внуков. Это еще полбеды. Но иногда эти разнозаряженные полюсы высекают при соприкосновении такие искры, такие сполохи, что впору вызывать пожарную команду.

А между тем нам обеим хочется одного и того же: во-первых, чтоб наши дети и внуки были счастливы, и мы суетимся, суетимся со своими дурацкими словами, подставляем свои кривые плечи, протягиваем косые руки, причем всегда некстати и не в том месте, вызывая только раздражение. Во-вторых, в нашем с ней возрасте недостаток родного тепла особенно ощутим — ведь только оно может компенсировать отмирающие куски существования: все эти увлечения, все эти творческие успехи, все эти новые знакомства, дружбы, все эти дальние поездки. Впрочем, я и раньше считала, что душевная близость людей — самое главное наслаждение в жизни, это удивительное взаимопроникновение через какие-то неизвестные анатомии поры души, успокаивающее и одновременно радующее, как идеальный, несуществующий в природе наркотик, не сопровождающийся ломкой. Конечно, это наслаждение можно получать и от друзей, как напитываемся им сейчас мы с Эльзой. Но как важно иметь его всегда под рукой, среди своих родных.

И обо всем этом мы тоже говорим, доедая блинчики, выпивая по третьей чашке кофе. И постепенно приближаемся к цели моего приезда. Помянув мою свекровь, женщину необыкновенную (в наследование ее квартирой мне как раз и предстоит войти), мы плавно переходим к моей двоюродной тетушке и ее сыну. Я пересказываю подруге историю наших с теткой и братом взаимоотношений, излагаю варианты моих представлений о бабушкином визите к племяннице, читаю лекцию о доминирующем значении счастливой любви в женской судьбе и, наконец, достаю из чемодана фотографии. Эльза, как я и ожидала, поражена редкостной красотой Нюси:

— Слушай, какое тут искусство сбережения домашнего очага? При чем тут служение гражданским идеалам? Какая тут мудрая интуиция? Ей же ничего этого не обязательно знать. Ей надо просто существовать в пространстве, и судьба все положит к ее ногам! Дело же не только в чертах ее лица, в фигуре! Даже на снимках видно, как в ней каждая клеточка дышит, какое биополе она излучает! Такие женщины украшают землю! И они созданы для счастья, как птицы для полета. Так писал наш буревестник?

— Кажется, это Короленко сказал.

— Ну, пускай Короленко… И что ты там пытаешься расчислить — насколько она виновата перед твоей бабушкой? Такое произведение природы имеет право на любое заблуждение, на любую ошибку. А она ведь еще пыталась ее загладить, исправить…

Эльза — увлекающаяся натура. И хоть я не считаю красоту чем-то вроде индульгенции, но готова сейчас согласиться:

— Да, виновата не Нюська, а вот эта женщина.

Я подсовываю Эльзе еще один снимок. Она разглядывает монументальный бюст, надменный двойной подбородок, булавочные зрачки светлых глаз, которые недобро смотрят в объектив невидимого фотоаппарата.

— Это кто? Такая точно во всем повинна. Она ведь никого не любит. Аж мороз по коже.

Я рассказываю Эльзе про свою прабабку, мать моей бабушки и дедушки Миши, которая в те далекие домостроевские времена ушла от мужа, бросив на его неумелые руки троих маленьких детей, отчего сломалась их жизнь. И не потому даже, что выросли они без надлежащего ухода, а оттого, что лишены были ауры семейного очага, правильного представления о личной жизни, о супружеских отношениях, о радостях повседневного быта.

И пошли ломаться судьбы из поколения в поколение, множиться несчастливые браки. И бедная Шурочка Чернова, Нюсина мать, попала под колеса этого наемного экипажа, в котором неведомая ей свекровь когда-то убежала с любовником. И моя мать, и я взошли на поле, засеянном этими злыми семенами. И до моей дочери дотянулись эти цепкие, злые руки. Недаром так ненавидел дедушка Миша свою родительницу!..

Весь наш с Эльзой день проходит в подобных разговорах и воспоминаниях. Вечером заявляется поочередно все ее большое разношерстное семейство. А потом наступает ночь, для которой мне предоставлена отдельная комната, новый сборник любимой мною Людмилы Петрушевской и коробка шоколадных конфет. Комфорт фантастический! И засыпаю я среди этой бытовой и психологической роскоши в твердой уверенности, что все мое пребывание в Новосибирске должно сложиться замечательно.

* * *

Прожив более шестидесяти лет, я много чего испытала и повидала; еще до войны плыла неделю на комфортабельном теплоходе от Ростова до Батума, тащилась три месяца в теплушке от Калача до Ташкента и от Ташкента до Вологды во время войны, со вшами и буржуйкой; совершала альпинистские восхождения и спускалась в угольную шахту; стояла по ночам в очередях, перекликаясь и записывая номер на ладони, в сорок третьем году — за мукой, в пятьдесят третьем — за подпиской на Бальзака; веселилась на главной елке страны (тогда еще в Колонном зале Дома Союзов) и чуть не умерла от гнойного аппендицита; дважды рожала сама и дважды встречала на крыльце роддома дочь; знакома с бытом больниц и как пациентка, и как сиделка; и с жизнью самых разных редакций: от центральных до многотиражных. На кладбище я давно — завсегдатай. До сумы, пожалуй, не доходило (правда, про голод знаю не понаслышке). И от тюрьмы бог миловал. А я и не рвусь получить подобный жизненный опыт. (Хотя вру, в колонии-то я бывала, и не раз, когда работала в милицейской газете!)

Но вот оказалось, что есть еще одна сфера человеческого существования, с которой я никогда не сталкивалась, есть люди такой профессии, с которыми я не общалась. Это процедура вступления в наследство, а люди эти — нотариусы.

Впрочем, дожидаясь своей очереди в городской нотариальной конторе (идет только девяносто шестой год, и нотариусы еще не расплодились настолько, чтоб развесить свои таблички на каждом третьем крыльце), я вдруг вспоминаю, что лет тридцать с гаком тому я встречалась с нотариусом. Как раз в бытность свою в Новосибирске. Меня, литсотрудника областной газеты, направили в командировку написать о сельской интеллигенции, которая сеет разумное, доброе, вечное в народных массах. Главными персонажами намечались учителя, библиотекари, врачи. Не знаю, как попала в поле моего зрения каргатский нотариус Мария Владимировна Волынская — наверное, посоветовали в районном отделе культуры, потому что Маша, как ее все называли, без промаха попадала в мою тему: она была непременной участницей художественной самодеятельности и как раз в те дни отправлялась в составе агитбригады по сельским клубам и полевым станам. К тому же Волынская по зову сердца приехала в Сибирь с Украины. Короче, «бери свой быстрый карандаш, рисуй, Орловский, ночь и сечу».

Целый день нас трясло в открытом кузове трехтонки. Маша, правда, ехала в кабине с шофером, потому что оказалась она калекой, в уродливом протезном ботинке. Потом Маша пела на полдюжине дощатых помостов: «Если к другому уходит невеста, то неизвестно, кому повезло», а на припеве «Эх, рула-те, рула-те…» притопывала здоровой ногой, встряхивала большой головой в тугих черных локонах и сверкала большими черными, чуть подведенными глазами.