В ПРОЩАНЬИ И В ПРОЩЕНЬИ

* * *

Теперь поговорим о дальнейшем течении этой «сумасшедшей любви».

Но на минутку забежим опять в девяносто шестой год, когда я одновременно получила письмо из Новосибирска (в нем подруга сообщала, что командующего Западно-Сибирским военным округом зовут Виктор Андреевич Ковалев и родился он в январе 1940 года), а очередная телеинформационная программа оповестила о совещании в Генеральном штабе командующих округами.

Первое мое движение — поехать на Фрунзенскую набережную, каким-то образом сообщить Виктору, что я здесь, кто я, и условиться о встрече. Но достаточный жизненный опыт подсказывал, что этот план — фантастический. Никто мне в контакт с генералом Ковалевым в Генштабе вступить не поможет, а наоборот, постараются помешать.

Вторая идея — написать Виктору в Новосибирск, на штаб округа. Но о чем? Что я — его троюродная сестра, которая не только никогда не пыталась поддерживать отношений с его родителями (не говоря о нем), но и демонстративно не откликалась на письма и подарки его матери.

Что он знал об этом? И знал ли вообще о существовании каких-либо родственников с материнской стороны?..

Я положила письмо, свидетельствующее о происхождении генерала Ковалева Виктора Андреевича от генерала Ковалева Андрея Петровича и генеральши Ковалевой Анны Михайловны, и адрес штаба ЗапСибВО в «хорошее место» и занялась своими делами.

А дела наши абсолютно не ладились. Мужа «кинул» очередной богатый заказчик, надо было искать выход из финансового тупика, а он (муж, а не заказчик) был воодушевлен и одновременно растрепан тоже очередной, но уж очень поздней влюбленностью в молодую женщину и был не способен к адекватным реакциям и поступкам. Хорошо хоть мы находились в разных городах, а то бы пришлось мне опять играть роль козла отпущения.

Дочь моя тем временем разошлась с третьим мужем и отправилась «разгонять тоску» в заграничную командировку. Что ж ей так не везет в личной жизни, моей красавице и умнице?!

У сына обострилась «вялотекущая шизофрения» (так мы с дочерью именовали его семейную жизнь), и он опять ввалился к нам с рюкзаком, полным грязных рубах, свитеров и трусов, и с заявлением «Я к вам пришел навеки поселиться!».

— В смысле — на неделю или на месяц? — спросила я.

Младший внук, играя в футбол, ударился тазобедренной костью об штангу и получил серозный выпот. Ему приписано было кроме таблеток и мазей сплошное лежание вплоть до мочеиспускания в баночку, чему я неукоснительно споспешествовала.

Но самая драматическая ситуация оказалась у старшего внука. Ему исполнилось шестнадцать лет, он уже года два-три переживал гормональные катаклизмы, теперь же настало то время, когда, по словам поэта, «ночью хочется звон свой спрятать в мягкое, женское».

Я видела, как он мечется, как названивает далеко за полночь такой же скороспелой, но куда более искушенной однокласснице; как она наслаждается своей властью над ним: то привлекает, то грубо отталкивает его, то беззастенчиво впрыгивает прямо к нему в постель, то делает вид, что с ним незнакома. И как в его душе, измученной этими жестокими играми, то воздвигаются, то с грохотом обрушиваются воздушные замки, как он из взвинченного, растерянного, непосредственного мальчика превращается в злого циника. Во всяком случае, хочет им стать, если сочиняет такие стихи:

И счастья нет, и правды нет,

И пешка я, а не тиран!..

И все в таком же духе.

Говорить с ним, объяснять, внушать что-то было бесполезно — в ответ звучала одна грубость. Оставалось надеяться только на время, которое лечит болезни переходного возраста.

* * *

И вот, пытаясь утихомирить все это взбаламученное семейное море, развести руками и словами эту не чужую мне беду, утешая себя самое, что у нас пока только жемчуг мелок, а суп достаточно густ, я невольно опять вспомнила свою тетку, на этот раз с завистью. И позавидовала не ее красоте и благополучию, а тому редкостному подарку судьбы, который Нюсе выпал в жизни, — настоящей взаимной любви — и той безошибочной интуиции, благодаря которой она этот дар оценила, приняла и бережно сохранила, построив на его фундаменте счастливую семейную жизнь.

Вот теперь самое время поговорить о любви Нюси и Андрея. Пусть даже с той добродушно-насмешливой интонацией, с какой об этом упоминали у нас в доме, в семействе Ковалевых и среди других общих знакомых.

Необычен уже сам факт существования такого отдельного предмета, как «Нюськина любовь» или «любовь Андрея», подобной темы для разговоров, шуток, восхищения, возмущения, анекдотов и баек. Нюсе, правда, клеили целых два ярлыка — «сумасшедшая жена» и «сумасшедшая мать». Она была смешлива, игрива, кокетлива, весела, только когда Витюшка с Андреем находились рядом с ней и у них все было в полном порядке. Поэтому даже ни на секунду у нее не возникло сомнений по поводу Читы. И, наверное, если бы не младенец на руках, Нюся поехала бы с Андреем на фронт — санинструктором, связисткой, писарем — она способна была выучиться чему угодно в считанные дни.

Но обстоятельства их разлучили, и Нюся стала кохать Витюшку за двоих. То есть она, конечно, по-прежнему страстно любила мужа, но это чувство могло материализоваться только в письмах. А действенную любовь, удвоенную, удесятеренную, она изливала на сына. Как я уже упоминала, это не всегда шло ему на пользу. А с точки зрения окружающих, действительно принимало характер помешательства. Отдавая Витюше все свои куски, Нюся чуть не довела себя до туберкулеза. Мама и бабушка всерьез волновались по этому поводу — ведь была черновская наследственность: и Шурочка, и ее брат Петька, и старший брат Нюси Юзик — все сгорели от чахотки.

Я помню Нюсину даже для военных лет щемящую худобу. Может быть, она подчеркивалась высоким ростом и глубокими носогубными складками, которых у нее ни раньше, ни потом не было? Я предполагаю, что наш отъезд с бабушкой в Москву изменил Нюсину жизнь к лучшему — мать отдавала им с Витюшкой большую часть своего «литера Б», а также чудом уродившиеся тем летом на огороде картофель и помидоры. Впрочем, не чудом — Нюся проводила на участке все свободное время, а для Витюшки ее трудовые десанты превращались в пикники на природе.

* * *

Их было много, историй, подтверждающих прозвище «сумасшедшая мать». Одну из них рассказывала летом сорок пятого со смехом и театрализованным показом сама Нюся у нас в доме. Только что отпраздновали Победу. Андрей впервые приехал в отпуск, и они с Нюсей ни на секунду не расставались, захлебываясь нежностью и страстью. Им хотелось оставаться наедине, но, как у всех молодых людей того времени, была еще потребность куда-то идти, сливаться с толпой, жажда действия и зрелищ. Какие для этого открывались возможности? Они побывали с Витюшкой в цирке, ходили на праздничное гулянье в городской сад и, конечно же, в кино. Попасть по тем временам на красивый музыкальный фильм про любовь, какую-нибудь «Сильву», «Свинарку и пастуха», «Музыкальную историю», а то еще и на трофейного «Багдадского вора» или «Серенаду солнечной долины» — это была недосягаемая мечта, настоящий праздник. Очереди клубились возле немногочисленных кинотеатров с раннего утра. И вот они проникли не без помощи Андреевых звездочек на груди и на погонах на самый лучший, восьмичасовой сеанс. И Витюшка согласился остаться с бабушкой Наташей. И картина была всем на зависть — «Сердца четырех»…

— Нет, вы представляете, тетечка, — Нюся распахивает глаза и всплескивает руками, — только они уселись в лодку, стали целоваться, как в аппаратной что-то зашипело, лента оборвалась. Свет погас. Все затопали, зашикали, мальчишки засвистели… И вдруг из фойе появляется какая-то тетка со свечой. «Товарищи, — говорит, — не волнуйтесь, небольшая электрическая поломка. Через десять минут сеанс продолжится». Народ успокоился, уселся поудобнее, а я прямо по ногам, по ногам — на выход. Меня ругают, а я «извините, гражданин, извините, товарищ, простите, мадам». Андрюша вслед топает, меня ловит: «Куда ты, куда ты?» А я как представила, что дома свет тоже погас, а Витюша проснулся…

Напрасно Андрей уговаривал жену, что поломка местная, что мальчик спит под присмотром бабушки и дедушки…

— Нет, нет, — твердила она. — Мало ли что могло случиться! Я все равно теперь ничего не пойму в картине!..

— Ой, тетя, — хохотала Нюся, — Наталья Алексеевна, когда открыла нам дверь, а мы все всклокоченные, рассерженные, она решила, что нас ограбили…