В ПРОЩАНЬИ И В ПРОЩЕНЬИ

* * *

Я уже давно слила макароны, дожарила котлеты, сварила клюквенный кисель и посмотрела двухчасовые «Вести». В них сюжета про Новосибирск не было. Не оказалось его больше ни в одной из эртээровских информационных передач в тот день.

Можно было подумать, что кто-то там, наверху, составляющий сценарии наших судеб, на минуточку отвлекся от основных обязанностей, быстро отщелкал кадры на фоне новосибирского оперного и сунул их телережиссеру «Вестей» как раз в тот момент, когда я смогла отлучиться из кухни. «Не ране, не после», — как говаривала моя свекровь.

С какой же целью? Чтобы я вспомнила про Виктора Ковалева? А что вспоминать-то? Наше соприкосновение было таким куцым, длилось около года, состояло из полутора десятков встреч и пришлось на совершенно не подходящий для возникновения взаимных чувств возраст (мне одиннадцать, ему пять лет) и время — весна сорок четвертого года.

Мы вернулись в Ростов почти одновременно, но из противоположных точек на карте Родины, из разных, но близких по накалу драматизма ситуаций: Виктор с матерью, моей двоюродной теткой Нюсей, из Читы, где война их хлестнула тяжелым бытом и тревогой за жизнь воюющего на передовой Андрея; мы с бабушкой и матерью — из сальских степей, где сначала нам угрожала смерть от немцев, а потом — от голода.

Теперь каждый входил в новый жизненный виток: бабушка налаживала разрушенный ростовский быт, мать осваивала беспокойную должность выездного эпидемиолога облздравотдела, Нюся со скрипом заново врастала в семью мужа. Я досрочно, как все военные дети, пропуская отрочество, превращалась из ребенка в человека.

Моя жизнь была загружена до предела. Я имею в виду не хозяйственные обязанности — все эти отоваривания карточек, походы за керосином и тэ пэ. Я говорю про труд по самоопределению собственной личности. Надо было удостовериться, кто уцелел во дворе и в школе из моих довоенных подружек. Работа простая: кто есть, тот и есть, не разыскивать же смытых войной по стране. Но годятся ли эти худые, вытянувшиеся девчонки мне сегодня в друзья? В какие игры они играют, какие книжки читают? А что собой представляют новые девочки, прибитые той же волной, что унесла прежних? И где можно достать хорошие книжки? В какой семье? В какой библиотеке? И записываться в очередь, чтобы взять интересную книгу на дом, или ходить в читальный зал?

А каковы теперь границы моего ареала? В городской сад я уже убегала на полдня одна, поссорившись с матерью. Это — вправо от дома. А влево? А вниз — до школы? Или еще ниже — до набережной? В кино уже могу пойти без взрослых, но на какой самый поздний сеанс? Поскольку состоялось посещение театра и возвращение из него в полдвенадцатого, значит, и в кино на десятичасовой можно?

И беспрекословно ли я должна выполнять распоряжения бабушки и мамы или имею право на свое мнение? Должна ли я досконально учить все уроки или могу кое-чем пренебречь, если мне дали на один день «Собор Парижской богоматери»?

И вот, когда я проламываюсь сквозь чащу табу и неизвестностей, пытаясь определить свой сегодняшний статус, мне подбрасывают этого худенького большеглазого троюродного братишку в перешитых Нюсей из какого-то старья одежках. Но при этом штанишки на элегантных лямочках, воротничок рубашонки подвязан черной шелковой ленточкой на манер бабочки, а кудрявые волосы тщательно зализаны на косой пробор.

— Какой куклястый пацан! — говорят о Витюше дворовые девчонки, воображая, что отвалили мне комплимент. Но я такие слова воспринимаю как оскорбление. Меня все раздражает в Витюше. Прежде всего он стесняет мою свободу: тридцать раз повторили Нюся и бабушка — гулять только под окнами. А ведь все самое интересное как раз в другом конце двора или вообще в соседнем дворе. Если Нюся так дрожит над своим Витюшей (а она точно над ним дрожит, об этом говорят и мама с бабушкой, и ее свекровь, и сама Нюся — за ней прочно закрепилось прозвище «сумасшедшая мать»), то пусть бы и пришпилила его к своей юбке.

Теперь-то я понимаю, что Нюся «отшпиливала» сынишку только потому, что в сосуде ее исхудалого тела кипели, булькали, требовали выхода негодование, обида на родителей мужа, а когда мы с Витюшкой удалялись, Нюся могла избыток этой обиды вылить в уши бабушке. И вот, пока они пересказывали друг другу эпизоды своих военных одиссей или возмущались тем, что Нюсина свекровь лучшие куски отдает не маленькому внуку, а дочке-студентке, или читали письма Андрея с фронта, я должна была пасти троюродного братца.

А пятилетний Витюшка тоже карабкался на новую ступеньку своей жизни. Где-то там, в холодной ветреной Чите он укрывался, донашивался, как кенгуренок в маминой сумке, отгороженный от других людей и жизненных конфликтов сильнейшей Нюсиной энергетикой. В Ростове мать не могла ему дольше создавать инкубаторские условия. В доме Ковалевых Нюся и Виктор были гости. Довоенная хрупкая притирка почти начисто сносилась за шесть лет разлуки. Появилась куча отягчающих обстоятельств: мало денег, мало еды, обветшавшая одежда, медленные почта и чиновники — отсюда задержки с аттестатом, получением карточек.

Строгая бабушка Наташа отчитывала за разбитую чашку, хорошенькая молоденькая тетушка покрикивала, когда Витюша забирался в ее вещи. Дедушка, вернувшись с работы, утыкался в газету и не любил шума и беспорядка. В нашем доме все вообще было незнакомое и настораживающее. Но если моя бабушка ласкала его и норовила чем-то угостить, если тетя Лена (моя мать) никогда не обходилась без подарка: конфета ли, какая-то картинка, базарный пряник, то от меня исходили флюиды опасности и недоброжелательства.

Во дворе Витюшка вцеплялся в меня робкими пальцами, но я стряхивала его холодную, малокровную ручонку. Мы с девчонками играли в «штандер»: высоко подбрасывали мяч, ловили, убегали. Я требовала, чтоб Витя играл с нами, но он не понимал правил, не умел ловить мяч и быстро бегать. Я раздражалась, не снисходя к возрасту. А его миловидность только усиливала мою неприязнь. В мальчишках любого возраста я ценила бесстрашие, расцарапанные коленки и разбитые носы, любимых героев извлекала из «Тиля Уленшпигеля», «Тома Сойера», «РВС» и «Военной тайны» Гайдара. И бесполезно было убеждать меня, что Витюша еще мал — Генриху из любимой моей довоенной книжки «Генрих начинает борьбу» было всего шесть лет.

Ни на кого из этих мальчиков Витя не был похож. Зато хорошеньким личиком и белокурыми кудряшками напоминал персонажа из «Княжны Джаваха» Чарской (ее книжки только что вышли из темноты тетушкиных сундуков) — двоюродного брата героини, Юлико, презренного труса и плаксу. Как все сошлось — в жизни и в книжке: я не сомневалась, что похожа на отважную, умную Нину Джаваха, и вот, пожалуйста, — у меня такой же постыдный брат!

Я пыталась хоть как-то привить Витюшке мужские качества: в нашем дворе тащила его на чердачную лестницу, во дворе Ковалевых загоняла, прихватив за талию, на крюк от ворот, но он пугался, плакал и бежал жаловаться матери. Во мне он видел злого тирана.

Чтобы немножко подправить свой отталкивающий имидж, в добрую минуту я подарила Витюше на день рождения любимую книжку своего детства, «Как братец Кролик победил льва», и, говорила позже Нюся, на несколько лет осчастливила ребенка. Но никаких родственных нитей между нами все равно не пролегло.

Вот и все, что я о Викторе помню. Да еще как он ужасно болел коклюшем, задыхался, синея от непрерывного кашля. Нюся плакала у нас на диване, никакие лекарства не помогали. Какой-то известный в Ростове инфекционист сказал маме, что возбудители коклюша погибают в разряженной атмосфере. И мать, почти каждый месяц летавшая на эпидемии в область, уломала знакомого летчика санитарной авиации, и Витьку подняли над аэродромом на максимальную высоту. Кашель действительно прекратился, все говорили о чудесном исцелении, восхищались моей матерью, а я кипела от возмущения: этот «мамсик» полетел на самолете, но не только не радовался этому, а плакал, кричал и молил, чтоб с ним посадили его маму; и летчику таки пришлось взять в полет Нюсю.

А потом мы уехали с бабушкой в Москву, а когда вернулись через полтора года, то Андрей уже забрал жену и сына к себе в Германию, и больше мы с Виктором не встречались. Да, появилось еще с полдюжины фотографий, подписанных рукой Нюси: «Ленухе от племянника Витюши и сестры Аннушки», «Бабушке Бэлле от Викитоши», «Моим дорогим с любовью». Они были присланы из Германии, потом из Черкасс, из Чугуева, где служил в конце сороковых — в пятидесятых Андрей. И с каждой фотографией мальчик становился все более красивым, нарядным и сытым; лет в четырнадцать даже излишне сытым. Но в шестнадцать или семнадцать эта перекормленность сползла и Виктор выглядел очень мужественно. Это были последние снимки, которые Нюся нам прислала. Да-да — по времени все совпадает. Виктор родился в сороковом году, семнадцать ему исполнилось именно в пятьдесят седьмом, том самом злосчастном пятьдесят седьмом…