НА ПРАВАХ РУКОПИСИ

Так, распадаясь на атомы лет и зим,
время скользит
по плоскости нашей памяти,
не задевая («…Друг мой — один грузин,
любит тебя…») того, что потом останется.

Руки горят — от снега гор горячи,
кто-то другой припомнится еле-еле.
Все повторяется, дни — что те кирпичи
смерти и жизни, месяца и недели.

…По воскресеньям я бы пекла тебе
яблоки в тесте в печке и в тихой грусти
вешалась в воздух надписью про обед,
что в переводе значит всегда: «не пустим!».

…Из магазина выйдя на липкий свет
снежного города, щурясь, прикрыв перчаткой
левый висок, я, как скво, бы ходила след
в след, тишиной перебирая часто

ног в сапогах, легких, как крылья сов.
Каждую ночь я бы рожала в сумрак
ворох горячих, не знавших бумаги слов,
тех, что у губ, вспыхивая, трясутся

звездами — там, куда мы идем не спать.
Просто висеть памятью долговязой
вниз головой, наверное, даже — вспять,
выкатив между звезд и свои два глаза.