ГОЛОСА, КОТОРЫЕ НЕ ОТЗВУЧАЛИ

* * *

Одним из часто повторяющихся мотивов творчества Вениамина Константиновича последних лет было раздумье о жизни и смерти, о преодолении неотвратимости прекращения физического существования каждого из нас жизнью в творчестве. «А ты пиши, пиши…». Запало мне в память его стихотворение тем, что долгая жизнь была бы хороша, если бы не опасность одиночества.

* * *

Замечаю изменения. В.К. очень постарел. И так как мы встречаемся не часто, всё это бросается в глаза. Думается горько: старость, действие разрушительных механизмов. Когда начинается разговор — это ощущение проходит. Жачек, как всегда, полон живейшего интереса к литературе, к творчеству, ко всему, что окружает его. Снимет очки, приближая рукопись к глазам, запальчиво выступит на писательском собрании, но предательская усталость даёт о себе знать.

Увидел, как он подтягивает ногу, спрашиваю, что с ним.

— Ладно, ладно, — отмахивается.

Он отмахивается от всех болезней, недомоганий. И врачам говорит, что всё в порядке, вводя их в заблуждение.

* * *

Работает ежедневно. Пишет много. Когда бы ни пришёл к нему, всегда на столе — рукопись.

* * *

Потянулся к Твардовскому. Мария Семёновна охлаждала пыл, он к ней прислушивался, но внутренне оставался близок к стихам Александра Трифоновича. Нравилось ему стихотворение Евтушенко «Третий снег», читал его вслух своим литгрупповцам. Многое в раннем Евтушенко он открывал для себя.

Разонравились Шукшин, Ваншенкин.

* * *

Был изменчив в настроениях. Прочитал мою поэму «Рассветные дожди», сделал несколько замечаний, сказал: «Молодец!» Потом искренне изумлялся, почему её не печатают в журнале «Дон». А когда вышла книжка, сказал: «Стихи — это да! А вот поэма…» — и развёл руками.

* * *

Очень волновался отсутствием известий от И. Грековой (Елены Венцель). Узнав, что в Ростове спецкорр «Литературной газеты» Ольга Георгиевна Чайковская, с которой я хорошо знаком, попросил меня расспросить её о Грековой.

— Творчество Грековой я ценю не меньше, чем творчество Верочки Пановой.

* * *

Говоря о поэзии с Доризо, В.К. принёс сборник Вознесенского. Николай Константинович перелистал его:

— «Пётр первый. Пот первый»… Я знаю, как это делается, — поморщился он.

На вечере Доризо в ДК строителей Жак внимательно слушал Николая Константиновича. Отметил стихи «Запели б только безголосые», «Нет у графоманов свободных минут» и другие. А в целом о творчестве Доризо сказал:

— Это всё эстрада…

* * *

Амур лукавым взглядом маленького провидца косит глазом на Вениамина Константиновича, рассматривавшего в фотоальбоме знаменитую скульптуру Фальконе. Милый облик ребёнка по сердцу Жаку, он восхищён пластичностью образа.

* * *

Он не терпел чиновничества, номенклатурного чванства, взрывался, когда оно затрагивало его честь и достоинство, писал едкие сатирические стихи, а чаще старался не лезть на глаза высокому начальству.

О Брежневе и Суслове:

— Один царствует, а другой правит государством.

* * *

Дойдя в моих стихах о Бетховене до строк: «Когда внезапно постучится в двери бетховенскими пальцами судьба», вздрагивает. Ещё и ещё раз перечитывает их. Какой-то нерв соприкоснулся с тем, что несут эти строки. А может быть, собственные тревожные предчувствия?

* * *

Своё последнее стихотворение он написал за несколько дней до смерти, лёжа в больнице. Удивительно оптимистичные стихи, исполненные осознания художником своего предначертания.

* * *

Выступая на траурном митинге, Владимир Дмитриевич Фоменко говорил о высокой моральной атмосфере, которая создавалась вокруг Жака и его окружения.

— При нём никто не мог позволить себе какую-либо пошлость.

В самом деле, я не представляю, чтобы при нём можно было рассказать скабрезный анекдот или выругаться площадной бранью. Он любил шутку, ценил юмор, но пошлость отталкивала его.

* * *

По телефону:

— Эдинька, я не люблю разговаривать по телефону, я люблю с глазу на глаз…

Недели через две перед тем, как положили в больницу:

— Когда же ты придёшь?

Собрался и не успел.