ГОЛОСА, КОТОРЫЕ НЕ ОТЗВУЧАЛИ

Родоначальник первых казахских опер, балетов, симфоний и около 500 песен и романсов, Евгений Григорьевич совершенно бесплатно учил Шафера сочинять музыку, обнаружив в скромном юноше недюжинный талант композитора. «Нами» — так звала в детстве Наума мама, имя которой было Гита. Узнав об этом, Брусиловский решил: «Вот это и будет Вашим музыкальным псевдонимом». Звучат записанные на DWD песни и романсы на слова А. Пушкина, М. Лермонтова, Н. Некрасова, С. Есенина, М. Эминеску, романсы из оперы «Печорин», чудесный «Вечерний вальс» и другие оригинальные произведения с пронзительной мелодичностью и запоминающимися текстами. Автором этих сочинений остаётся всё тот же — Нами Гитин.

Музыковедческие и литературоведческие работы Наума Шафера, статьи и книги, доклады на научных конференциях получили широкую известность на территории бывшего Советского Союза, а также в США, в Германии, в Израиле. Т.Н. Хренников пригласил его в Москву для участия в праздновании 100-летия со дня рождения И.О. Дунаевского. Наум Григорьевич принял активное участие в работе Оргкомитета — стал автором буклета о жизни и творчестве прославленного композитора, а составленная им книга писем Исаака Осиповича к Р.П. Рыськиной «Когда душа горит творчеством», изданная в Астане, продавалась в те дни в Кремлевском Дворце, её вручали в качестве приза лучшим исполнителям юбилейного концерта. На основании работ Шафера о Дунаевском в Германии была защищена докторская диссертация. Проблему советского Штрауса, который в условиях тоталитарного режима создавал солнечные мелодии, опираясь на разыскания Шафера, исследовал талантливый немецкий учёный Матиус Штадельман.

* * *

Многое о жизни Наума Григорьевича я узнал из газетных и книжных публикаций, авторами которых явились замечательные павлодарские журналисты Юрий Аркадьевич Ковхаев и Юрий Дмитриевич Поминов. Они рассказали о том, как за восемь дней до начала второй мировой войны семью Шаферов вместе с другими жившими в Бессарабии семьями русских, греков, болгар погрузили в товарные вагоны и отправили на восток. Куда везут — никто не знал. Из вещей разрешили взять самое необходимое. Наум решил, что самым необходимым являются патефон и пластинки. Военный, из тех, что осуществляли эвакуацию, сказал, что не положено, но отобрать у мальчугана пластинки не смог: Наум вцепился в них мёртвой хваткой, и представители власти махнули на него рукой. (Те 30 пластинок до сих пор в коллекции Шафера, которая сегодня насчитывает 25 тысяч единиц и вместе с огромной, собранной им за полвека библиотекой, стала достоянием культурно-просветительного центра, именуемом в Павлодаре «Домом Шафера»).

Их привезли в Казахстан. Вместе с родителями и младшим братом десятилетний Наум начал жить в посёлке «Интернациональный» колхоза «Новый быт» Акмолинской области. Посёлок назывался «Интернациональным» потому, что несколько раньше здесь жили сосланные туркмены, узбеки, поляки, потом чеченцы, немцы, ингуши.

В казахстанском колхозе началась трудовая деятельность Наума. В годы Великой Отечественной войны он пас скот, был сенокосильщиком, конторским писарем, выполнял другие работы, здесь учился в общеобразовательной школе и музыке, но чувство второсортности долго не покидало его. Спецпереселенцам, приписанным к посёлку, запретили свободно перемещаться по стране, обязали регулярно отмечаться в комендатуре. Это продолжалось лет десять. Наум, уже будучи студентом КазГУ, всё ещё ходил в Алма-Ате на отметку в комендатуру. «Конечно, насильственная депортация была для семьи несчастьем, сравнимым с трагедией. Но одна бесчеловечная акция уберегла её от другой — ещё более страшной. Фашисты, захватившие Бессарабию через несколько месяцев, сначала загнали в гетто, а затем уничтожили поголовно всех евреев, волею случая оставшихся здесь. Гримасы судьбы — что тут ещё скажешь» (Ю.Поминов, «Формулы судьбы», сборник «Мои современники», Павлодар, 1999 г.)

Казахстан для Наума Шафера стал второй Родиной. В 1949 году он окончил в Акмолинске (ныне Астана) среднюю школу и поступил на филологический факультет Казахского государственного университета имени Кирова — ныне Казахский национальный государственный университет имени Аль-Фараби. Параллельно брал уроки композиции у Е.Г. Брусиловского, который стал инициатором первых публичных исполнений музыкальных произведений Шафера. Брусиловский требовал, чтобы тот оставил Университет и стал студентом консерватории. Евгений Григорьевич возлагал на своего талантливого ученика большие надежды. Шафер не решился на такой шаг, чем безмерно огорчил своего учителя. И до сегодняшнего дня учёного-исследователя мучают сомнения: правильно ли он поступил, не послушав совета своего мудрого наставника, к которому сохранил трогательную любовь, благодарную память и признательность?!

После окончания университета в течение пяти лет Наум Григорьевич преподавал литературу и русский язык в различных школах Восточно-Казахстанской и Акмолинской областей. Вместе с женой Натальей Михайловной Капустиной, выпускницей того же факультета, выбрали для работы затерянное в горах село Малороссийка, где жили сначала в пришкольной библиотеке, потом им дали комнатушку, большую часть которой занимала русская печка. Были ещё лавка, кровать, стол и раскладушка для Наташиной сестры — там, где она жила, не было школы. Зимой село оказывалось отрезанным от всего мира, почту возили от случая к случаю. Но бесценным богатством для семьи Шаферов по-прежнему оставались книги и патефон с пластинками. Потом — аспирантура при КазГУ, работа преподавателем Целиноградского педагогического института (ныне Евразийский национальный университет имени Л.Н. Гумилёва), где Шафер специализировался по русской литературе ХIХ века. В 1965 году он защитил первую в СССР кандидатскую диссертацию о творчестве Бруно Ясенского…

Всё складывалось как нельзя лучше: работа над докторской диссертацией «Русская гражданская поэзия за сто лет» шла успешно. Был взят отрезок с 1856 года, когда появился первый сборник Некрасова, по 1956-й, когда стали выходить первые книги с гражданскими стихами Евтушенко, Вознесенского, Рождественского. Диссертанта интересовало, как оппозиционная поэзия воздействует на гражданское самосознание народа. Учёный-исследователь не был согласен с презрительным взглядом эстетов на эту тему, считающих, что назначение поэзии — красивые чувства и мысли. Только, дескать, они способны освободить человека от земных забот и неурядиц и помочь испытать состояние высокого поэтического взлёта и парения. Может быть, в какой-то степени это и было так, но существовала ещё поэзия «гражданственного звучания», отражающая боль и чаянья народа, которую можно приравнять к набату, зовущему к борьбе за высокие общественные идеалы. В процессе работы над диссертацией исследователь стал собирать и читать «самиздатовские» экземпляры запрещённых произведений Солженицына, Даниэля и Синявского, Пастернака, песни Галича и Высоцкого — с одной единственной целью: понять, почему эти произведения так опасны для власти. Он имел на это право, так как был профессиональным филологом, обязанным знать предмет в подлиннике, а не в чьей-то интерпретации. Наум Григорьевич не распространял и не пропагандировал так называемой «запрещённой» литературы, о ней знали только жена да ещё два человека, но он читал, анализировал, не думая о последствиях.

На него донесли, и там, где надо, дали ход делу.

— Ко мне пришли с обыском, — вспоминает Наум Григорьевич, — нашли «Доктора Живаго» Пастернака, повесть Даниэля «Говорит Москва», статьи Синявского. Одним из самых грозных пунктов обвинения были песни Высоцкого. Разговаривая со следователем, я сказал, что наступят времена, когда я буду первым публикатором этих вещей. И своё слово я сдержал.

В 1971 году Шафера арестовали и судили. Вот тогда-то он и узнал, что такое предательство коллег — это было, пожалуй, самым тяжким испытанием в его полуторагодовалой неправедной отсидке. Одна «учёная» дама, выступившая в качестве эксперта и дававшая на каждую прочитанную Шафером книгу заключение, типа: «Политически вредное произведение», потом печатала в газете лицемерные опусы о безвинных политических узниках Гулага. При встрече сказала Шаферу, оправдывая свой коллаборационизм: «Ну что вы, Наум Григорьевич! Такое было время!». А другой коллега, бывший «общественным обвинителем» в институте, в ходе своего выступления на собрании, где обсуждалось «дело Шафера», говорил: «Конечно, Шафер у нас работает хорошо, ничего предосудительного не делает, но мог сделать! Поэтому спасибо органам, которые вовремя его разоблачили». А теперь, после того, как все обвинения с Шафера были сняты, изворотливый словоблуд, встретив свою жертву, вновь перепугался и стал просить прощения за прошлые грехи. «Наум Григорьевич, — сказал он, — я уже много лет не сплю ночами, думаю о том, что совершил. Снимите с меня этот камень. Я не могу жить». И Наум Григорьевич — добрая душа — протянул ему руку и сказал: «Раз так, я на вас зла не держу».

К счастью, не все из тех, с кем ему довелось работать, оказались мерзавцами. Его коллега Владимир Васильевич Мухин во время суда и после мог подойти к Шаферу и сочувственно расспросить о делах. Рахимберды Жакиянович Аликов, когда после освобождения Шаферу всюду отказывали в работе, без раздумья и колебания взял его в свою вечернюю школу. Вместе с завучем Каламкас Баймурзовной Кудериной они делали все возможное, чтобы он продолжал научную работу. Расписание уроков перекраивалось так, чтобы Шафер смог поехать на две недели в Москву и поработать в архивах.

Обо всём этом Наум Григорьевич рассказал журналисту Ю.А. Ковхаеву.