ГОЛОСА, КОТОРЫЕ НЕ ОТЗВУЧАЛИ

Как пишет в книге «Пути-дороги» В.П. Соловьёв-Седой, «ещё при жизни Дунаевского возникли ожесточённые споры о природе его творчества. У него были ярые поклонники и непримиримые враги. Его любили одни и ненавидели другие. Его музыка вызывала зависть или непонимание, восхищение и подражание, восхваление или хулу.

Конечно, Дунаевского оценили при жизни. Но поначалу его нещадно ругали. В каких только грехах не обвиняли композитора! И в том, что он пропагандирует буржуазную музыкальную культуру, и в том, что он заимствовал основную мелодию одной из своих самых популярных песен из латиноамериканского марша «Вива, Вилья!», и в том, что он «списывает» свою музыку с привезённых из-за рубежа граммофонных пластинок, и в том, что он «низкопоклонник» (это слово особенно любили РАПМовские хулители) и т. д. и т. п.".

И после смерти композитора рецидивы той самой левацкой критики продолжали звучать. Один из популярных советских песенников Никита Владимирович Богословский уверял слушателей телеканала «Культура», что Дунаевский никакой не мастер, а всего лишь провинциальный дирижёр, который стал известен только благодаря кино. Оказывается, не кино поднялось на более высокий качественный уровень, благодаря Дунаевскому, а наоборот. Такой приём дискредитации своего коллеги по композиторскому цеху избрал при своей жизни известный маэстро. Композитор-острослов реанимировал давнюю «версию» о заимствовании якобы двух нот из «Вива Вилья!» для песни «Сердце, тебе не хочется покоя», что фактически от критики его спас Сталин.

По Богословскому выходило, что любой ремесленник-плагиатор может создавать классические мелодии. Такова логика зависти к большому таланту!

И если на том злополучном совещании 1948 года каких-либо оргвыводов в то время не последовало, то в этом заслуга руководителя Союза композиторов СССР Тихона Николаевича Хренникова, который в заключительном слове говорил об Исааке Осиповиче как о композиторе, приблизившем свою музыку к народу.

Клеветнические измышления с целью опорочить прославленного автора приобретали целенаправленный характер. После поездки в г. Горький, где композитор встречался с преподавателями и студентами местной консерватории, в газете «Советское искусство» в марте 1951 года появился гнусный пасквиль на него. Автор фельетона И. Верховцев, выполняя социальный заказ сверху, писал о «нескромности» Дунаевского, хотя все, кто хоть мало-мальски знал Исаака Осиповича, отмечали именно скромность как отличительную черту его характера, как самое драгоценное качество его натуры. 3 апреля 1951 года та же газета нанесла композитору ещё один удар. На сей раз, сделано это было руками начинающей журналистки Валентины Жегис. Она бесцеремонно заявила о том, что таким, как Дунаевский, не место в советском обществе.

Разнузданной кампании, развернувшейся на газетных страницах, предшествовал АКТ, составленный в горьковской консерватории 23 февраля 1951 года и посланный куда надо.

Дунаевского обвиняли в развязности, в пренебрежительном и недружелюбно-критическом отношении к творчеству других композиторов. На вопрос, почему он пишет только в лёгком жанре и не создаёт крупных произведений, Дунаевский ответил, что у него есть фортепианная соната, струнный квартет, что он мог бы написать оперу, но нет хорошего либретто. «Вот мне из Ленинграда прислали оперное либретто. Но как писать? По либретто — героиня в первом акте ставит рекорд, во втором — рекорд, в третьем — рекорд, в четвёртом — рекорд»… «Меня просил Большой театр написать балет „Свет“… Но как писать о колхозной электростанции? О колхозной электростанции написано 16 повестей, имеются кинофильмы и т. д. Сколько можно?»

По словам организатора многих авторских концертов Дунаевского Давида Михайловича Персона, непосредственного свидетеля этой встречи: беда Исаака Осиповича состояла в том, что по натуре он был очень искренним человеком и открыто говорил о недозволенном.

Не надо было с такой доверчивостью раскрываться перед незнакомой аудиторией, считал Персон, остро пережив появление в газете гнусного фельетона И. Верховцева.

Наум Григорьевич Шафер в книге «Дунаевский сегодня» (Москва, «Советский композитор», 1988 г.) обращает внимание на такой странный факт: у нас, оказывается, нет документальных кадров кинохроники, где был бы запечатлён облик «живого» Дунаевского. «Это тем более странно, — пишет автор книги, — что композитор постоянно работал на киностудиях, лично руководя озвучиванием своих фильмов. И вот, когда после смерти Исаака Осиповича Эрик Пырьев стал искать соответствующие документальные кадры для фильма «Мелодии Дунаевского», то этих кадров оказалось в общей сложности не более чем на три минуты экранного времени. (Правда, когда отмечалось 100-летие со дня рождения композитора, слушателям юбилейного концерта был показан ещё ряд кадров Исаака Осиповича, обнаруженных в архивах кинохроники — Э.Б.).

Ещё «сюрприз». Всесоюзному радио не удалось сохранить ни одной магнитофонной записи голоса Дунаевского. И если бы в архиве какого-то периферийного радиокомитета случайно не обнаружили магнитофонную ленту с речью Дунаевского о Лебедеве-Кумаче, то его голос был бы безнадёжно утерян для потомков.

В последний год своей жизни Дунаевский приобрёл магнитофон и, включая его, играл Шопена, Рахманинова, Скрябина и собственные произведения, много импровизировал. Увы, и этих лент нет — они пересохли и «рассыпались»… И никто не догадался снять копии.

Дунаевский умер от сердечного приступа 25 июля 1955 года. Но до сих пор неистребимы обывательские слухи о его якобы «самоубийстве».

Казалось, всё это должно было остаться во вчерашнем дне. Но, увы! — в условиях гласности и демократизации общества шельмование создателя искромётной жизнеутверждающей музыки продолжается.

В чём только не упрекают Дунаевского: в лакировке действительности, в воспевании тоталитарной системы, в бодрячестве, в романтизации убогого быта. Дунаевского возводят в ранг придворного певца: в разгар ежовщины пишет: «Эх, хорошо в стране советской жить», накануне войны — «Нам нет преград ни в море, ни на суше». Если следовать подобной логике, то с таким же успехом можно обвинять Кальмана в том, что тот в разгар Первой мировой войны сочинил оперетту «Сильва», или в антипатриотизме — Оффенбаха, который в период краха Второй империи, в условиях франко-прусской войны написал «Периколу», «Прекрасную Елену» и другие комические оперы.

Желание принизить созданное за годы Советской власти нередко выходит за рамки здравого смысла: идёт, скажем, передача по радио о ГУЛАГе, и тут же возникает «Песня о Родине», которая, по мнению режиссёра, должна стать фоном чудовищных репрессий. В рассказе Виктора Астафьева «О хитроумном идальго» (Москва, «Художественная литература», 1990) повествуется о том, что болонка главного персонажа Валентина Кропалёва «ходила на задних лапах» и даже плясала под «святочный» марш Дунаевского «Утро красит нежным светом» (!). Уважаемый писатель даже не удосужился выяснить, кому принадлежит этот «святочный марш». А принадлежит он не Дунаевскому, а братьям Даниилу и Дмитрию Покрассам и называется «Москва майская». Критик-киновед В. Дёмин в статье «Кто там шагает правой» (Советский экран № 18−1988 г.) в качестве примера «плакатно-слащавого искусства» приводит песни Дунаевского к кинофильмам «Кубанские казаки» и «Испытание верности». Примеры таких уничижительных оценок можно продолжать бесконечно.

В предисловии к книге писем Исаака Дунаевского к Раисе Павловне Рыськиной «Когда душа горит творчеством», изданной в 2000 году издательством «Елорда» в Астане, Н.Г. Шафер отвечает хулителям солнечного искусства 30-х годов, и в первую очередь, песен Дунаевского. Логика рассуждений примерно такова: «В то время, когда в стране свирепствовал террор и лилась безвинная кровь, на экранах появились „Весёлые ребята“, „Цирк“, „Волга-Волга“, где все пляшут и поют». Авторы подобных рассуждений очень хотели, чтобы футболисты выбегали на поле не под «Спортивный марш» Дунаевского, а под похоронный Шопена. И чтобы на цирковой арене звучал опять-таки не «Выходной марш» Дунаевского, а, скажем, «Реквием» Моцарта… Представим себе на минуту, что так оно и происходило. Сумели бы мы выжить?"

…Прочитав печальное известие в газете, я отправился в Концертный зал имени Чайковского. У стены, неподалёку от входа, — крышка гроба, венки. Подходившие люди ручейками стекались в помещение, заполняя балконы и бельэтажи. В основном, студенты музыкальных училищ, консерваторий, профессиональные музыканты, композиторы, интеллигенция Москвы.

Он лежал у сцены на помосте в строгом костюме, прикрытом цветами. В глубоком, казалось, сне. У гроба — седая женщина, пережившая сына, рядом с ней — невестка и внук, мальчик лет девяти-десяти, по-видимому, Максим, — нынешний популярный композитор.

На сцене — Галина Баринова, смычок её скрипки грустно плыл по струнам… Солнечный луч, точно экранный пучок света, прорезая пространство зала, касается его лица. Две старые стеклярусные дамы, одетые в чёрное, замерли в мистическом восторге перед непостижимым. С балкона им хорошо видно его озарённое солнцем лицо.

— Какая тайна, — шепчут они, — какая великая тайна…

В притихшем зале, приобретая вещий смысл, торжественно и скорбно звучали слова Дмитрия Кабалевского о том, что Дунаевский и смерть — понятия несовместимые. Всё его творчество — это воспевание юности и молодости. Выступали Юрий Левитан, Анатолий Новиков. Плакал Иван Пырьев. Высокий, сутулый, сухопарый, он не мог справиться ни с кашлем, ни с рыданиями.

— Умрём и мы, — выкрикивал он, — сотрутся наши киноленты, а твои песни, дорогой Дуня, фольклором станут. Слёзы бежали по его лицу.

Одна за другой прибывали делегации из краёв, областей, республик.