ГОЛОСА, КОТОРЫЕ НЕ ОТЗВУЧАЛИ

* * *

«Лишь поэзии низколобой ненавистен стих лобовой» — эти строки собственного стихотворения стали жизненным кредо самого автора. Он призывал молодых не уходить от жизни, активно участвовать в работе газеты, ценил сиюминутный отклик, но только чтобы он был сделан профессионально и поэтично.

Случалось, что читая стихи своих учеников в газетах, говорил, выступая на писательских собраниях:

— Мне стыдно за… (далее следовал перечень фамилий).

* * *

Часто приходилось слышать:

— Даниил очень талантлив…

— Читали стихотворение Стрелкова «Малина»? По-моему, очень хорошо.

— Какие подлинные и сильные стихи у Авилова…

— Вам надо обязательно писать, — говорил он растроганно Петру Вегину.

— Надо всё сделать, чтобы помочь Лёне Григорьяну…

И так о каждом, кого любил, чьим творчеством дорожил.

* * *

Очень радовался, что Леониду Григорьяну понравились его стихи: «Соловьиха соловью отвечает: „Ай лав ю“». Читая свои стихи, где имеются остроумные куски, безудержно хохочет. Доволен!

* * *

Друзьям своей литературной молодости он сохраняет трогательную верность. С ностальгической грустью вспоминал Григория Каца, Александра Бусыгина, Арсена Оганесяна, Петра Хромова, Евгения Безбородова, Григория Гридова, Елену Ширман, Михаила Штительмана, Полиена Яковлева. Всячески пропагандировал их творчество, обижался, когда о них недостаточно говорилось в писательских кругах и в печати, участвовал в редактировании их книг, писал к ним предисловия, поддерживал связь с их семьями. Миша Кац, офицер, был родным человеком в семье Жаков.

Радовался книге И.М. Гегузина «С кровавых не вернувшихся полей» о ростовских писателях, для которых война обернулась суровым жизненным испытанием, оборвавшим их творчество.

— Написать такую книгу — подвиг!

* * *

Очень любил Веру Фёдоровну Панову, дорожил дружбой с ней, вместе с Марией Семёновной навещали её в Ленинграде. Он знал назубок всё написанное Пановой, ценил «Спутники», «Сентиментальный роман», «Евдокию», особенно «Серёжу». Не раз слышал от него:

— «Серёжа» — это сущий бриллиантик…

— Верочка (В. Панова) всегда помнила тех, кто в трудные для неё дни хоть в чём-то помогли ей.

В последней автобиографической книге о жизни и творчестве в числе таких людей писательница называет Миррочку и Веню Жаков.

* * *

Показывал семейный альбом. Под каждой фотографией стихотворные подписи. Вениамин Константинович был в семье седьмым ребёнком (а всего в семье было 13 детей). Спасаясь от погромов, когда белые подкатывали к Махачкале, семья Жаков оказалась на Дону. Ростов стал ему второй Родиной.

Любуясь фотографией Марии Семёновны в молодости, он восхитился:

— Какая Миррочка была красивая…

О Серёже (сыне) с бородой:

— Раньше он был похож на меня, а теперь на моего дедушку.

* * *

На своём юбилейном вечере во Дворце пионеров не узнал Марины. Когда сказали, что это моя дочь, обрадовался: как выросла! Написал на своей фотокарточке:

«Марине Барсуковой

Читательнице новой".

* * *

Я не могу припомнить его в модных костюмах, в окружении дорогой обстановки. Если что и было, тому не придавалось особого значения. А вот книги, рукописи вызывали чувство радостной приподнятости и желание сейчас же, где бы он ни был, погрузиться в дело.

Писал всегда: на собраниях, на улицах, в скверах, дома, в гостях.

Доставал из кармана записную книжечку и записывал в неё эпиграммы, зарисовки. Делал стихотворные надписи в книгах, предварительно утверждая их у Марии Семёновны.

Обеспокоенный моим затянувшимся поэтическим молчанием, он написал на своём последнем однотомнике «Что знает лист о дереве своём»:

Возвращаться умеют птицы,

Безвозвратен полёт годов!

Торопись к стихам возвратиться,

Дорогой майор Барсуков.

20.VI. 81 г.

Эти стихи я воспринял как наказ и напутствие учителя.

* * *

О Косте Бобошко:

— Очень талантливый и самобытный человек. Ему бы собрать всё, что сделано им, и предложить какому-нибудь центральному издательству. У нас его не поймут… (Костя Бобошко — автор многочисленных очерков о новаторах производства, рационализаторах и изобретателях, которые никак не могли заинтересовать Ростиздат и писательскую организацию Ростова). «Это популяризаторство, а не литература» — говорили Бобошко, отказывая ему в праве быть писателем. Как будто книги М. Ильина, Н. Михайлова, А. Ферсмана — не литература?

* * *

— Музыкант, чтобы научиться играть, скажем, на скрипке, должен поломать руку, пальцы. Чтобы писать гладкие, вполне литературные стихи, хватит и общего образования. А так как грамотность в стране всеобщая, то и поэтов будет всё больше и больше.

Это волновало его, печалило, тревожило. Он предвидел в стихотворном потоке усреднённость, инфляцию слова, кажущуюся лёгкость своей профессии.

* * *

Говорили об искусстве массовом. Вениамин Константинович сказал:

— Если нравится всем — это уже плохо…

* * *

О скромности и тщеславии.

— Пётр Лебеденко, у которого вся грудь в орденах, пришёл на торжественный вечер без ничего, а Илларион Стальский прикрепил к пиджаку свою единственную медаль и гордо вышагивал, чтобы все видели, какой он заслуженный.