ГОЛОСА, КОТОРЫЕ НЕ ОТЗВУЧАЛИ

В этот приезд я отвёз их на Змиёвскую балку.

Был одиннадцатый час ночи, метался и бился огонь на братской могиле, выхватывая из тьмы небольшое пространство. Печально шелестели деревья — свидетели происходивших здесь массовых расстрелов — в годы, когда город был захвачен гитлеровцами. Луч прожектора высвечивал многофигурную скульптурную композицию мемориала: мать, прикрывшая собой ребёнка, печальные глаза, глядящие из небытия.

Саша был потрясён. Он задумчиво обходил комплекс, разглядывал скульптурную группу, пилоны. Мы шли по земле, из которой недавно экскаваторы выворотили груду костей. «Как ноют эти кости на погоду…» — ощущение не проходящей боли захлёстывало. В неверном отблеске огня витали тени погибших.

Жизнь и смерть. Земное и вечное — всё перехлестнулось для него в эту ночь. Молчала и его спутница.

— Как я благодарен тебе за эту поездку, — сказал он, когда мы сели в машину.

Вспоминается и другой наш с ним поход. В колонию строгого режима. Он в первый раз посещал учреждение такого рода. Присматривался к матёрым уголовникам, беседовал с ними, угадывал хитрость и жестокость затаённых их натур, удивлялся — с какой обыденностью они рассказывали о совершенных преступлениях.

Побывал в штрафном изоляторе и поёживался, когда по его же просьбе его оставили одного и захлопнули за ним окованные железом двери с лязгающим засовом.

Он много ездил по стране по делам редакции. Порой прихватывал меня с собою.

Потащил на телецентр в Останкино и водил по редакциям и студиям, демонстрируя свои несметные богатства и сокровища, знакомя с сотрудниками.

Художники мультцеха накладывали листы плекса друг на друга, прочерчивали линии, из которых рождалось очередное движение забавного человечка. На мониторах мелькали кадры капустника, известный диктор Кириллов проводил конкурс молодых дикторов, возглавляя жюри. Он доброжелательно выслушивал всех и так же доброжелательно исправлял неправильности в произношении. Редакционные девицы с чашечками кофе в руках курили у буфетных столиков. Саша раскланивался с ними.

Со съёмочной группой программы «Время» я побывал в заснеженном Петрищеве на месте гибели Зои Космодемьянской и в её музее. Присутствовал на митинге, посвящённом 35-летию битвы под Москвой, на котором выступала мать Зои — Любовь Тимофеевна. Присутствовал при съёмках юбилейных торжеств, посвящённых маршалу Г. К. Жукову. Они проходили в музее Вооружённых сил СССР. Во все глаза смотрел я на детей прославленного полководца, на его боевых соратников, слушал рассказы тех, кто воевал под его командованием, рассматривал личные вещи маршала, его боевые награды и именное оружие. Подстраивался к операторам, отщёлкивая «Зенитом» слайдовую плёнку. И был благодарен Саше за то, что он дал мне возможность многое увидеть своими глазами. Я стал свидетелем и напряжённого ритма его работы, нервного напряжения, когда сценарий должен быть написан к сроку, плёнка смонтирована вовремя и с начальством улажены отношения. Следовало перешагнуть через уязвлённое самолюбие, когда летело в корзину то, что стоило такого напряжённого труда.

Саша много ездил по стране, встречался с интересными людьми. Его послужной список расширялся. Звёздный городок и Пушкинские горы, Прибалтика и Байконур, Гори и Минск, Малая земля и выезды на военные учения и манёвры… Он перешёл в редакцию «Служу Советскому Союзу».

Часто звонил из Москвы, контролировал:

— Ты смотрел (такого-то числа) передачу?

Горе было, если пропустил.

— Стареешь, — выговаривал он.

Ему не терпелось знать мнение о своей работе. И, что там ни говори, — всё ж таки ЦТ, как никак!

* * *

Я угодил в больницу — сердце раскапризничалось. Лежал в палате, вдруг стук в дверь:

— К вам пришли…

Тимонин! Только что из Москвы. Приехал вместе с Колей Чеботарёвым, собкором Всесоюзного радио и телевидения. Узнал, что болен, и разом примчался!

В Новогоднюю ночь звонит из Москвы:

— Только что на «Голубом огоньке» выступил таганрогский чмурик (это о Зиновии Высоковском — актёре Московского театра сатиры, а ранее выпускнике Таганрогского радиотехнического института) и растеребил душу — вот и позвонил…

Как-то приехал ко мне усталый, да не просто усталый, а какой-то вымученный. Предстояли съёмки «Малой земли» по книге Л.И. Брежнева. У нас Татьяна — Галина сестра. Александру она понравилась, но он только махнул рукой:

— Сейчас я в таком состоянии, когда мне никто не нужен, — и ушёл в ванну мыться с дороги.

Но, отдохнув немного, подзакусив, постепенно пришёл в прежнее состояние: шутил, разыгрывал сценки, взялся серьёзно читать стихи. Татьяна глядела на него во все глаза, а он, чувствуя, что нравится, выкладывался по полной. Я фотографировал его одного и с Таней. О, какие он принимал позы, и что это были за фотографии! Растянутая фокусом объектива фигура, рука, опершаяся на Татьянино плечо. Смех! Умора!

Девушки вообще являлись стимуляторами его жизнедеятельности и жизнеактивности. Был он влюбчив, загорался мгновенно, и это состояние делало его талантливым. Он мог влюбить в себя кого угодно. Остывал также быстро…

Помню зимний, морозный день. На выставке военной техники у музея Вооружённых сил СССР появилась девушка. Она шла одна, без провожатых, и это не укрылось от взгляда Александра. Он скатал снежок и бросил в незнакомку. Девушка заметила, улыбнулась. Она нисколько не уклонялась от знакомства, напротив… Когда её пригласили в кафе — не отказалась.

Надо было только видеть моего дорогого Тимонина, — какую он развил деятельность! Не было свободных столиков — разыскал знакомых журналистов, и те уступили ему свои места.

— Сколько у тебя денег? — осведомился он у меня. — Давай…

И — за пивом. Батарея бутылок мигом очутилась на столе.

А потом шли по скверу, и Саша показывал, как ловко он пьёт из горлышка бутылки, подхватывая на лету пивную струю. Девушка хохотала и хлопала в ладоши, ободрённый Саша начал жонглировать снежками… Он играл, а благодарные слушатели в нашем лице внимали ему. Саша пошёл провожать свою спутницу, долго восхищался ею, а потом забыл.

То было время, когда в жизни моего друга началась полоса внезапных встреч и частых расставаний.

* * *

Я узнал, что Татьяна Лиознова, тяжело заболев во время съёмок фильма «Семнадцать мгновений весны», просила одного крупного режиссёра в случае чего довести до конца её детище. Написал об этом стихотворение и показал Тимонину. Лучше бы не показывал. Он камня на камне не оставил от стихов.

Свёл родинку на носу концентрированным раствором серной кислоты и получил сердито-назидательное, что это самая большая глупость, какую я сотворил в жизни.

В то же время сам мучительно переживает, когда слышит критику в свой адрес. Идём по улице, внимательно прислушивается к тому, о чём говорю. А потом на полном серьёзе замечает:

— Старик, а ты — мудрый!

Пристаёт с ножом к горлу:

— Почему ничего не печатаешь? Давай стихи мне, я их сам предложу редакциям.

* * *

В Москве повёл к матери — она перебралась сюда из Краснодара. Саша бегал по инстанциям, добиваясь для неё прописки, и вот теперь она жила в комнате, которую выменяла для него Лялька. Комната ещё окончательно не обжита, но Саша оббил дверь клеёнкой, сделал кое-какой ремонт, на стеллаже — его транзисторный телевизор «Юность».

Мать накрыла на стол, подала борщ, котлеты, силилась меня вспомнить, но этого ей не удавалось. Она меня не знала, а если знала, то понаслышке. Сашины друзья для неё — это Виген и другие. Друзья далёкого детства.

Саша притянул к себе мать, поцеловал. Большой усталый ребёнок, который постоянно уходил от неё…

Она ревновала его к женщинам, которые, как ей казалось, отнимали у неё сына. Злилась, вмешивалась в их жизнь, и тем самым только отдаляла его от себя. Исключение делала разве для Ляльки, у которой постоянно бывала.