ГОЛОСА, КОТОРЫЕ НЕ ОТЗВУЧАЛИ

Институтская многотиражная газета «За коммунистическое воспитание» развернула компанию против Тимонина. Он предстал перед читателями человеком морально разложившимся, потерявшим совесть и гражданскую, и человеческую. На примере Тимонина «воспитывали» студентов…

Меня в то время не было в Ростове — после окончания института я работал в Узбекистане, в далёкой Сурхан-Дарьинской области на границе с Афганистаном и Таджикистаном. О Саше я узнавал из писем, газетные вырезки с институтскими вестями доходили до меня…

Саша учился хорошо, дружил с преподавателями, особенно с Александром Александровичем Бабиным, который вёл курс выразительного чтения. Человек высокой культуры и нелёгкой судьбы, Александр Александрович, не переставая по-детски восхищаться при встрече с любым мало-мальски талантливым человеком, в Сашу влюбился сразу. Увидев в нём незаурядные актёрские данные, чтецкие возможности, он начал с ним заниматься индивидуально. Жадно следил за первыми шагами своего питомца, когда тот начал работать в театре, ездил в Москву, когда Саша учился в ГИТИСе, бывал на съёмочной площадке, где его воспитанник снимал по заказу ЦТ телевизионный фильм «Георгиевский кавалер», принимал посильное участие в жизни Тимонина. Благодарный ученик платил ему за всё поистине сыновьей привязанностью: приезжая в Ростов, первым делом мчался к нему домой, досаждал мне по телефону, чтобы я узнавал, что с Бабиным, не болеет ли?

Уважал Магдалину Михайловну Буркину, женщину трепетную и музыкальную, одарённую огромной любовью к людям и литературе, которая была в её одинокой и бесприютной жизни огромным озаряющим светом.

С Кларой Приходько, преподавательницей французского, его связывала многолетняя дружба. Она нравилась ему, он ценил её ум — острый, ироничный, дорожил искренней заинтересованностью в его, Тимонина, судьбе. Он и её учениц — Любу Кофанову и Иру Лиманскую воспринимал через призму своего отношения к Кларе.

Побаивался Наталью Паламарчук, на её уроках немецкого терялся, с трудом продирался сквозь дебри чужого текста и непонятного смысла. До конца учёбы в институте он так и не смог преодолеть в себе робкого и вместе с тем равнодушно-почтительного взгляда на свою учительницу.

Я скучал по Ростову, по родным и друзьям. И радостной весточкой ко мне на Сурхан-Дарьинскую землю впорхнул номер институтской многотиражки, где были напечатаны и мои стихи, и стихи студента II курса факультета русского языка, литературы, и иностранных языков А. Тимонина. Они назывались «Из письма ей».

Вот они:

…Снежный лунный мороз за окном

Обжигает продрогшие клёны,

И трещит он, и просит меня об одном —

Побродить сумасшедше влюблённым.

Я на просьбу ответить готов,

Рядом только тебя не хватает.

…Приезжай, приезжай поскорее в Ростов,

А то снег вдруг возьмёт и растает.

Стихи были добрыми и запоминались сразу. И ощущение, что Саша где-то рядом, долго не пропадало.

На какое-то время связь оборвалась, но когда я вернулся в Ростов, Саша уже перебрался в театр им. Ленинского комсомола. Его увидел режиссёр и предложил перейти в труппу. Саша согласился, перевёлся на заочное отделение института и начал новый этап своей жизни.

Мы пришли с моим младшим братом Женей к нему на спектакль. Саша в огромных сапогах-ботфортах, в ковбойском одеянии Зеба Стумпа из майн-ридовского «Всадника без головы», увидев нас в антракте за кулисами, соскочил с перил, подбежал.

К Жене он относился любовно. Однажды, повстречав его в окружении одноклассников, возвращавшихся из школы, окликнул, протянул руку и, огромный, маститый, долго расспрашивал брата о его делах. Сохранилась их совместная фотография, которую снимал я. Но это было уже намного позже, когда Женя учился в университете, а может быть, даже закончил его.

Саша чувствовал себя личностью, был самолюбив, дорожил своим «я». Он и друзей подбирал себе так, чтобы они не заслоняли его. Наоборот, даже оттеняли… А вот по отношению к младшим в нём проявлялась доброта сильного человека.

Таким был мой друг, Александр Тимонин, портрет которого вовсе не нуждается в приукрашивании.

В театре Тимонин держался независимо, с маститыми — на равных. На него косились, а он не стремился нравиться. Парировал остроты, на шутку отвечал шуткой. Он не привык за словом лазить в карман. С ним не связывались. Обходили.

Появился и у него добрый гений — Ирина Львовна Дубровина. Красивая, черноглазая, со смоляными завитками волос. Кое-какой опыт сценической деятельности у неё был, Саше она явно симпатизировала. Прекрасные чёрные глаза светились, когда видели его. Опекала, учила, подсказывала.

Ирина была старше на 10 лет, но Сашу это не останавливало. Имя Дубровиной я слышал от него постоянно. Он тосковал, покупал цветы и подарки, настроение его часто менялось.

Помню концертный зал клуба водников, где выступала Ирина. Александр был не в духе. Ожидал её напряжённо, угрюмо поглядывая на сцену. Выступающие ему не нравились. Реплики в их адрес были оскорбительны. Когда один из певцов, вызываемый слушателями, начал раскланиваться чуть ли не до земли, Саша бросил уничтожающе:

— Давай, давай, это у тебя лучше получается, чем ария Ленского…

Стараясь обратить на себя внимание Ирины, он не церемонился в выборе средств.

Однажды вместе с нею и коллегами-актёрами пришёл в Союз писателей на обсуждение книги стихов Д.Долинского. Очередной оратор «уничтожал» автора. Тимонин вышел на сцену. Это не предвещало ничего хорошего. Критику пришлось не столько полемизировать с автором, сколько обороняться от разъярённого Тимонина.

Только всё успокоилось и Саша сел на место, появился А.М. Фарбер, и снова Сашин хорошо поставленный голос зарокотал над залом:

— А, — радовался он, — Звезда над посёлком! («Звезда над посёлком» — название книги Фарбера о шахтёрах).

Фарбер бросил что-то вызывающее в адрес Долинского, Тимонин ему ответил с места. Фарбер замешкался, но затем повысил голос. Саша — ледяное спокойствие. Подперев голову рукой, произносит на весь зал, выделяя каждый слог, этак медленно, с расстановкой:

— А за такое раньше в порядочном обществе за двери выставляли.

Он добился — Ирина полюбила его. В пансионате умер её больной сын. Личное не сложилось. Саша стал её мучительной надеждой, но он был молод. Ирину всё время донимали фатальные предчувствия.

Они стали жить вместе, но зыбкость этой связи ощущалась всеми. И я, и Долинский, и Жаки — все становились свидетелями сцен, вызванных минорными настроениями Ирины. Сцен в полном смысле этого слова. Случалось, что радостный вихрь подхватывал обоих, и все разом погружались в атмосферу безудержного веселья. Саша подрабатывал на радио, получив очередной гонорар, мчался с Ириной в ресторан, прихватив, как само собой разумеющееся, меня.

Весело отмечался день рождения Дубровиной в одном из нахичеванских домов. В обстановке радостного общения всех собравшихся лихо отплясывали Бушнов и Козинец, пока ещё не маститые, не народные, но уже занявшие прочные позиции на сценической площадке. Вокруг Клёнова с гитарой собирались многие. Здесь я услышал в его непередаваемом исполнении многие мелодии уличных песен, в том числе, и про санитарку, которую звать Тамаркой. По мере окончания спектакля подъезжали всё новые и новые товарищи по искусству, занимали места за столом. Среди них Витя Оттиско (потом он перебрался в театр им. Моссовета), преисполненный достоинства непризнанного гения. Сашу он недолюбливал, по-видимому, считал дилетантом, но при всех сдерживал себя.

Обстановка студенческого капустника… Шутливые тосты в адрес именинницы.

Саша заботился о том, чтобы я не потерялся, представлял меня всем. Мне улыбались, со мной заговаривали. Благодаря нему, я входил в круг талантливых и остроумных людей.

Верным был он другом. Если ему доводилось при обзоре газет или журнала «Дон» читать по радио мои стихи — как он их читал! — выкладывался в полном смысле слова, улучшая их.

Он не отказывался выступать по моей просьбе ни в цехах обувной фабрики, где я работал в редакции многотиражной газеты, ни в гостях у моей тётушки…

Мы с ним были романтически настроенными личностями. Нас тянуло к возвышенным поступкам. На последние копейки, завалявшиеся в карманах, покупали на ул. Энгельса букетики гвоздик и по цветочку раздаривали проходящим девушкам. Они улыбались, нас это окрыляло.