ГОЛОСА, КОТОРЫЕ НЕ ОТЗВУЧАЛИ

(Воспоминания, размышления, эссе)

НЕЗАБЫВАЕМЫЕ ВСТРЕЧИ

Оставить комментарий

ПУХЛЯКОВСКИЕ РАССВЕТЫ

Уже перед тем как идти в школу, дочь принесла с улицы какую-то скабрезность, подхваченную от старших подружек, и я решил, что самый лучший способ противостоять пошлости — это обратиться за помощью к «прекрасному». Я достал с полки «Алые паруса» А. Грина и, усадив рядом заблудшую овцу, начал читать вслух знаменитую феерию. Читал и спотыкался то на одной, то на другой фразе: «фантомы воображения», «он отражал бурю противодействием системы сложных усилий». Всё это требовало расшифровки и многократных объяснений смысла прочитанного. И я понял, что маленькой слушательнице лучше всего пересказать повесть своими словами, что и сделал.

Читая даже такого замечательного сказочника, как Грин, я всё больше убеждался в том, как много значит в художественной прозе музыка фразы, пластика образов, ритм, неповторимость интонации. Особенно для тех, кто воспитан на книгах Пушкина и Лермонтова, Гоголя и Толстого, Тургенева и Чехова, Бунина и Горького.

Однажды довелось мне ехать в легковой машине из хутора Пухляковского в Ростов с Анатолием Вениаминовичем Калининым, писателем, для которого многокрасочность и лиричность шолоховского письма не пустой звук. Никогда не забуду его проникновенного, лишённого всяческой декламационности и пафосности, чтения наизусть начала «Поднятой целины»: «В конце января, овеянные первой оттепелью, хорошо пахнут вишневые сады. В полдень где-нибудь в затишке (если пригревает солнце), грустный, чуть внятный запах вишневой коры поднимается с пресной сыростью талого снега, с могучим и древним духом проглянувшей из-под снега, из-под мёртвой листвы земли…».

Это была незабываемая для меня поездка с внимательным и демократичным собеседником, умеющим слушать не перебивая, говорить, не навязывая своего мнения. А речь шла о современной прозе и репортажах Василия Пескова в «Комсомольской правде», о творчестве Чехова и Бунина, о молодой поэзии и только что написанной К.И.Приймой книге «Тихий Дон сражается», о Валентине Овечкине, с которым дружил Калинин, влияние которого испытал, работая над очерками «Лунные ночи» и «На среднем уровне», имевшими в 50-е годы ХХ века большой общественный резонанс. Они привлекали читателя злободневностью, заинтересованным отношением автора к судьбам деревни, его нетерпимостью к косности, отсталости, бюрократизму. Анатолий Вениаминович прочитал свои стихи, посвящённые В. Овечкину.

То, что Калинин пишет стихи, ни для кого не было секретом, и вышедший в 1983 году в Ростовском книжном издательстве сборник «По кругу совести и долга», а также стихи, включённые в четырёхтомное собрание сочинений, изданное в Москве, наиболее полно познакомили читателей с фронтовой лирикой известного прозаика и с эпической поэмой «В саду Саида», навеянной боевыми походами 5-го Донского казачьего кавалерийского корпуса, в составе которого прошёл не одну походную версту писатель Калинин. Но, отдавая должное его поэтическим работам, я испытываю щемящее волнение и подлинное чувство радости, читая по-шолоховски яркие — то акварельные, то словно написанные маслом лирические страницы калининской прозы. Тонкое ощущение донской природы, знание народного языка и казачьего быта свидетельствуют о том, что перед нами художник одухотворённый, по-сыновьему влюблённый в свой край.

Бывая в станице Мелиховской или в хуторе Пухляковском, я много раз наблюдал такую картину: на ясную синь неба наплывали лиловые тучи, сгрудившись, они сужали солнечный круг, и пучки лучей ложились серебристой полосой на водную гладь, на верхушки верб левобережья с кружащими над ними воронами. Бродя по балкам, где шиповники, сплетаясь с тёрном, держат круговую оборону, где, прошуршав по густой траве, в чащу деревьев и кустарников прошествовал ёж, глядя на ночное отражение луны, которая «начала выкладывать плиту за плитою свою переправу с берега на берег», я ловил себя мысленно на том, что смотрел на окружающий мир глазами Калинина. Приходилось удивляться зоркости взгляда писателя, так изобразившего пухляковское утро: «Задолго до того, как солнцу подняться из-за Дона, заря проступает сквозь ветви островного леса, обрисовывая каждый сучок. Птицы, взвивающиеся одна за другой из чащи, кажутся хлопьями пламени, а внизу, под островом, кровенеет вода. Вскоре первые огненные стрелы, вырываясь из-за леса, уже начинают доставать до домиков верхней части хутора, всё более уверенно ощупывая их».

Продолжаю чтение очерка «Пухляковское утро», где описан плывущий по воде одинокий лебедь. «Тем часом красные стрелы всё дальше скользят вниз по Дону — и вот вдруг прямо перед хутором воспламеняется на тёмной воде бело-розовое чудо. Неизвестно, как мог очутиться здесь в это время года одинокий лебедь. Такого у нас ещё не было. То ли рванулся вместе с другими лебедями, обманутыми неурочным теплом, в преждевременный перелёт и по молодости крыльев отстал, решил подкормиться. Вон ведь, так и шьёт клювом воду, по самую грудь погружая в неё царственную шею и опять выныривая, разбрызгивая перламутровые капли… То ли ещё с осени потерял свою подругу, может быть, подстреленную на лету браконьером, и теперь ищет её, перелетая с озера на озеро, с реки на реку».

Не правда ли — законченное стихотворение в прозе?

Я очень люблю роман «Гремите, колокола!», который могу перечитывать по многу раз. Мне нравится его пластичность, музыкальность, и выстраивается он композиционно как музыкальное произведение. Завораживает музыка слов: «И потом вода стояла у яра вплоть до самого июля, неохотно отступая, отдавая за ночь только по полступеньки земляной лестницы. Почти вплоть до июля гремели в береговых вербах, в талах, в хуторских садах соловьи. Вся весна была заряжена музыкой: прибрежный лес и сады, проплывавшие мимо суда, веранда дома на яру, проливающая в полночь из своих окон струи жёлтого света в быстротекущие мутные струи Дона».

Тема опустевшего очага, родительского сиротства часто повторяется в произведениях Калинина. Вспомним Клавдию Пухлякову из романа «Цыган». Насмотревшись на хуторских одиноких бездетных вдов и на женщин, от которых уже отлетели их дети, она размышляет о том, что такая же доля предназначена и ей: «Слоняйся по дому и по двору, готовь сама за собой, разговаривай тоже сама с собой, а если хочешь, то ещё с курами или же с коровой, которая будет смотреть на тебя ласковыми глазами, но так ничего и не скажет, и кошка тоже будет ходить за тобой по дому и по двору, тереться об ноги. А потом зашуршит бесконечный дождь по окнам, опять придут нескончаемо длинные зимние ночи. И тогда хоть кричи. А если, не дай бог, заболеешь и сляжешь, некому будет воды подать».

Острую тоску по упорхнувшей из родного очага дочери испытывают родители Наташи Луговой из романа «Гремите, колокола!» Когда Наташа уезжает учиться в Москву, пустеет не только дом и веранда с прилипшими к стеклу листьями клёна, но и Дон, где она плавала на баркасе с четвероногим другом Ромкой, простаивала с удочками под береговыми вербами или, разбежавшись с берега, сразу же оказывалась на середине реки. Сиротеет хутор, со многими жителями она была связана бесчисленными незримыми нитями.

Проза Калинина становится всё более густой и насыщенной. Он может одним движением, в одном абзаце соединить настоящее и прошлое, быт и пейзаж. Вот как передана им картина ночи на реке, разбуженной гудками самоходных барж, теплоходов и катеров. «Ночами блуждающие по Дону в поисках фарватера судовые прожекторы выхватывают из темноты унизанные капельками росы береговые талы, обременённые гроздьями лозы в придонских виноградных садах, изломанные улочки хуторов и станиц. Забирались и внутрь домиков, пробегая по затейливой резьбе старинных комодов и по зеркалам новомодных шифоньеров, по большим фотографическим портретам не вернувшихся с войны солдат и по спящим лицам их жён и детей».

Судовые огни, словно лазерный луч, сшивают из разрозненных деталей целостную картину ночного хутора, погружённого в сон, который рассеется с первой зорькой пробуждения, и рабочий люд займёт своё место на огородах и виноградниках, на рыбачьих баркасах, на фермах и в поле.

Писатель пропел благодарную песню донскому краю, старинной казачьей реке, вывел на страницы своих книг красивых и благородных людей, заклеймил предательство и человеконенавистничество.

Мне не часто приходилось общаться с автором «Цыгана», «Сурового поля», «Эха войны», но каждая встреча с Анатолием Вениаминовичем Калининым запоминалась надолго. Помнится, как он, известный писатель, помогал мне, школьнику, заменить неудавшуюся строчку в стихотворении, как доверительно делился с нами, молодыми литераторами из литобъединения «Дон», тайнами своей творческой лаборатории, а однажды принёс сюда на обсуждение свою пьесу.

Я слушал его выступления на писательских пленумах и собраниях, по радио и телевидению, читал статьи в центральной и местной печати в защиту донской природы, её садов и виноградников, по острым проблемам общественной и литературной жизни, и у меня сложился образ человека мужественного и несгибаемого, не спешащего следовать конъюнктуре времени.

Анатолий Вениаминович не терпел панибратства и амикошонства, но всегда был открыт людям, и люди тянулись к нему. А его поддержка молодых писателей помогла многим из них занять достойное место в литературе.

Я послал Калинину поэтический сборник и в ответ получил выпущенный московским издательством «Художественная литература» однотомник «Суровое поле», куда вошли романы, повести, рассказы. На книге надпись: «Эдуарду Барсукову с благодарностью за книжку стихов и с пожеланием новых ослепительных рифм. Анатолий Калинин 22.УШ.96 г.» Эту книгу я храню как самую дорогую реликвию.




Комментарии — 0

Добавить комментарий



Тексты автора


Реклама на сайте

Система Orphus
Все тексты сайта опубликованы в авторской редакции.
В случае обнаружения каких-либо опечаток, ошибок или неточностей, просьба написать автору текста или обратиться к администратору сайта.