ГОЛОСА, КОТОРЫЕ НЕ ОТЗВУЧАЛИ

Голос надтреснутый, хрипловатый, но с тем же, привычным напором:

— Приезжайте, если хотите застать меня живым. Это — единственный шанс. Запомните. Повторяю… единственный шанс…

Он умирал. Не дававший ему покоя диабет обострил и остальные недуги, привёл к параличу. Надорванное ГУЛАГом сердце не выдержало. Увидев однажды, как он с дикой жаждой опустошает графин с водой, я спросил его о диабете. Леонид Вениаминович ответил в присущей ему ироничной манере:

— Поживает неплохо — мне только житья не даёт.

Помнится, много лет назад он, ещё сравнительно молодой человек, выступал в паре с Николаем Доризо в библиотеке имени Горького и читал приглушённым и выразительным голосом стихи о гармонии поэзии и мирозданья, о литературе Толстого и Гёте, Пушкина и Шекспира, противостоящей фашистскому мракобесию. Был он живым, подвижным. В манере держаться чувствовалась внутренняя свобода, самобытность натуры. Запомнились и высокий лоб с нимбом чуть тронутой сединой шевелюры, живые тёмные глаза с разлётом бровей, крупной лепки нос, резко очерченные скулы, утяжелённый подбородок.

Жизнь не миловала его. Из «Северного дневника» я узнал, как «под лай овчарок, впроголодь, бессонный, долбил киркою торфяную жуть, пни корчевал, закладывал кессоны, сквозь глухомань прокладывая путь»; из поэмы «Письмо друга» — как он валил лес в Беломорске, добывал уголь в воркутинских шахтах, строил магистральный канал в Волгодонске, вкалывал на трассе «Донтоннельстроя» на сальском водоразделе. За что в те годы сажали людей? За неосторожно сказанное слово, за анекдот, да мало ли за что мог угодить за решётку человек в эпоху тоталитарного сыска и догляда! Его «преступление» было признано не представляющим опасности для государства, иными словами, поэт был освобождён из мест лишения свободы в связи с отсутствием состава преступления.

Не буду растравлять

Былые раны солью.

И как бы ни была

Моя судьба трудна,

Я Родину люблю

Доверчиво,

Без боли.

Она, как сердце,

У меня одна…

Всё было в его жизни — и радостное, и горестное. Девятилетним ребёнком запомнил дымы пожарища, языки пламени, вырывающегося из окон домов. В 1918 году солдаты кайзеровской армии сожгли его родной город Сморгань Виленской губернии, и все жители разом стали беженцами. Семья рабочего-кожевника Вениамина Шемшелевича оказалась в Ростове-на-Дону. Здесь Леонид окончил школу-семилетку, поступил рабочим на кожзавод, продолжив тем самым дело отца, одновременно учился в школе рабочей молодёжи, а затем на факультете русского языка и литературы Ростовского университета. Много и удачливо занимался спортом.

Стихи пришли к нему, как первая любовь, как откровение. Одно — «Фабзайчонок» было напечатано в 1925 году в газете «Молодой рабочий», а затем в журнале «На подъёме» появилась большая поэтическая подборка.

После выхода книг Шемшелевича в Ростове и Москве его заметила критика, на молодого поэта обратили внимание Михаил Светлов и Владимир Луговской. Ему посчастливилось встречаться с Владимиром Маяковским, Сергеем Есениным, Михаилом Голодным, Николаем Тихоновым, Корнеем Чуковским, Самуилом Маршаком. Все они отмечали несомненную одарённость молодого автора.

— У человека, помимо обычной памяти, — говорил он, — есть ещё и эмоциональная. Память чувств наиболее ярка у Виталия Сёмина, единственного настоящего писателя из всех, кого мы напринимали в Союз.

Эмоциональная память заставляла его писать о поэтах-современниках, в общении с которыми находил нравственную опору, свой символ веры. Он работал вдохновенно, пробуя силы и в поэтической миниатюре, и в поэме, и в пейзажной и философской лирике, стихотворном очерке и рассказе. Выступал в печати и как литературный критик, показывая пример тонкого и профессионального прочтения художественных произведений.

В годы антиеврейской кампании, связанной с «делом врачей», А.В. Калинин посвятил ему и критику И. Браиловскому статью в «Молоте». Она называлась «Третий эшелон» и «раскрывала» неприглядный образ морально шаткого аполитичного приспособленца-дезертира. Появление этой статьи поэт пережил крайне болезненно. «Критика» такого рода долгие годы давала знать о себе. Так ноют раны на погоду.

Он был нелёгким человеком, обозлённым несправедливостью жизни, знающим цену двоедушию, предательству. Нередко замыкался, уходил в себя, становился всё более желчным. Обострённым внутренним зрением видел достоинства и недостатки окружавших его собратьев по перу. Оценки его были безжалостны:

— Некоторые руководители творческих организаций — священные коровы: и пользы от них мало, и убить нельзя.

Об одном мелкотравчатом литераторе:

— Он, как собака, вылезшая из воды: отряхнётся — и сухая.

— Не идеализируйте, — говорил он, морщась, когда я в разговоре упоминал имя известного донского писателя, — он из того же «казачьего круга»!

В ответ на колкости некоторые члены писательской организации называли его неудачником: «Мол, упустил время, а мог бы многое сделать в поэзии». Он и сам знал, что мог, с горечью вспоминая, как ему указывали на его место в жизни. Жить ему разрешали в Сальске, Азове, Волгодонске, но только не в Ростове. Когда однажды тайно приехал домой к жене, его в 24 часа выставили из города за нарушение паспортного режима. С семьёй общался путём переписки, перебиваясь случайными встречами. «Но вреден север для меня», — как говаривал Пушкин.

Находясь на воле, Шемшелевич долго ещё не мог избавиться от своего горестного прошлого. Как-то в столовой, отхлебнув из тарелки какого-то варева, отбросил ложку:

— В лагере кормили лучше…

Свою одинокость компенсировал чтением. С книгами не расставался никогда. Охотился за ними, старался не пропустить ничего мало-мальски заметного, интересного.

— Сейчас читаю Джеймса Чейза «Весь мир в кармане». Прекрасно написано.

— А вам не удалось достать «Молодые львы» Ирвина Шоу?