ГОЛОСА, КОТОРЫЕ НЕ ОТЗВУЧАЛИ

В январе 1948 года в ЦК КПСС состоялось совещание деятелей советской музыки. На нём большую вступительную речь произнёс главный идеолог страны Андрей Александрович Жданов. Речь шла о доступности, доходчивости и народности музыки. Докладчик ориентировал композиторов на классические образцы русского реалистического искусства, на программность, предостерегал об опасности чужеродного «левацкого» влияния и формализма на творчество музыкантов. Развивая этот тезис в ещё одном большом выступлении на подведении итогов дискуссии, секретарь ЦК партии вспомнил статью в «Правде» 1936 года «Сумбур вместо музыки», где говорилось о «формалистических извращениях» в творчестве Шостаковича, и от неё перекинул мостик к сегодняшнему дню — к той «ненормальной обстановке», которая, по его мнению, сложилась в стенах Союза композиторов. По глубокому убеждению Жданова, к руководству организацией пробралась группа композиторов формалистического толка. Речь шла о том же Шостаковиче, а ещё о Прокофьеве, Мясковском, Хачатуряне, Попове, Кабалевском, Шебалине, Шапорине.

Всё было понято, как надо. Завистники и посредственности, ревнители всех мастей и рангов восприняли критику, прозвучавшую с высокой трибуны, как сигнал к атаке. В бескомпромиссной, отливающей партийным металлом критике они расслышали команду: «Ату!». И стая сорвалась с привязи. Один за другим в печати стали появляться материалы, разоблачающие формалистические тенденции в творчестве того или иного неугодного автора. Особо усердствовал сочинитель изрядно забытых кантат и ораторий, занявший пост главного редактора журнала «Советская музыка» — Мариан Викторович Коваль (настоящая фамилия Ковалёв). Накануне Первого Всесоюзного съезда советских композиторов, который состоялся в апреле 1948 года, он на страницах своего издания публиковал статью за статьёй, разоблачая «декадентские стороны» ранних сочинений крамольного композитора, «формалистические» — во всех поздних. В формалистические попали пьесы для струнного октета, Первая соната, «Афоризмы». «Произведения эти, — писал Коваль, — с полным основанием можно назвать отвратительными, а в опере „Нос“ декадентство, формализм и урбанизм нашли наиболее полное и крайнее выражение».

Раскритиковав в пух и прах симфонии «Посвящение Октябрю» и «Первомайскую», Коваль специальный раздел посвятил опере «Леди Макбет Мценского уезда», пересказав, по сути, известную статью «Правды» 1936 года. Добавил кое-что и своё, например, то, что Шостакович лишь изредка «дразнит слушателей подобием человеческих звучаний».

Автор глумливых статей не упустил ни одного объёмного сочинения композитора, чтобы не подвергнуть его уничтожению. Первый концерт и прелюдии назвал какофонией, разрушением мелодии и гармонии, романсы на стихи А.С. Пушкина — «убийством пушкинской поэзии», переложение четвёртой симфонии, изданное в 1946 году, рассматривалось М. Ковалём как подтверждение «зауми», «мелодической бедности», «упорства», с которым композитор выпускал «формалистических змей». Исключение делалось для пятой симфонии, но критика возмущал сам факт признания Шостаковича классиком советской музыки. Многие годы творчество Шостаковича, по мнению главного редактора журнала «Советская музыка», «прошли преимущественно на холостом ходу… Он не дал своей Родине того, что ждала она от его большого дарования» (цитируется по книге С.М. Хентовой «Шостакович. Тридцатилетие. 1945−1975 г. г.»).

Об атмосфере тех лет можно судить по письму литератора Анатолия Глебова к театроведу Александру Мацкину: «Я (…) всегда видел смысл своей деятельности в борьбе за наши русские реалистические традиции, за Глинку и Чайковского, „Могучую кучку“ и передвижников (…) против Малевичей и Бурлюков, Прокофьевых и Шостаковичей, РАСТЛИТЕЛЕЙ РУССКОЙ МУЗЫКИ» (выделено мною. — Э.Б.).

И далее в письме Глебова: «…не принимают всерьёз меткого замечания Ильфа и Петрова (в «Одноэтажной Америке») о том, что популярность Шостаковича в США тесно связана с тем, что «американцы самый немузыкальный народ в мире. А наш народ не обманешь» (цитируется по книге Александра Борщаговского «Записки баловня судьбы»).

На съезде композиторов критика была повесомей. Уважаемый всеми академик Борис Владимирович Асафьев, председатель оргкомитета Союза композиторов СССР, назвал восьмую и девятую симфонии Шостаковича «произведениями легкомысленными, формальными, недостойными нашего музыкального искусства». «У Шостаковича оказалось немало „единомышленников“, — продолжал Асафьев, — и просто подражателей, заражённых вреднейшим формалистическим псевдоноваторством. И эти представители антинародного формалистического направления заняли господствующие позиции на нашем музыкальном фронте». (Цитируется по стенограмме первого Всесоюзного съезда советских композиторов).

Выполнение социального заказа продолжается. Об интонационной отвлечённости, космополитизме музыкального языка Шостаковича, о формалистическом ослеплении художника говорил в своём докладе генеральный секретарь Союза композиторов СССР Тихон Николаевич Хренников. Доклад, как стало известно, писали в ЦК ВКП (б), и Хренников добросовестно озвучил его.

Наступили тяжёлые времена. С репертуара сняты все основные сочинения композитора — оставлены лишь пятая и седьмая симфонии. В Московской консерватории появился приказ, согласно которому профессор Д.Д. Шостакович был уволен по сокращению штатов.

Только что в стране отменили продуктовые карточки. Жить, не имея работы, было невозможно. Раньше композитор отказывался от многочисленных заказов, сейчас он ищет хоть каких-нибудь заработков. Заботу о семье взяла на себя его жена Нина Васильевна. Талантливый физик, она устроилась в лабораторию на станции Арагац в горах Армении и стала заниматься исследованиями, связанными с теоретической астрономией. А на даче в посёлке Комарово хулиганы выбили стёкла. Как и двенадцать лет назад, Шостакович ждал ареста.

К счастью, критическое шельмование его музыки продолжалось недолго. Весной 1949 года Шостаковичу позвонил И.В. Сталин и предложил отправиться в США вместе с писателями Александром Фадеевым, Петром Павленко, кинорежиссёрами Сергеем Герасимовым и Михаилом Чиаурели, академиком Александром Опариным.

— Мне не с чем ехать, Иосиф Виссарионович, — ответил Шостакович, — мои произведения запрещены реперткомом.

— Ничего, — ответил вождь, — собирайтесь!

Увиденное и услышанное за океаном произвело на композитора противоречивое впечатление. Ему мало понравился концерт в Карнеги-холл. Оркестр знаменитого Леопольда Стоковского, искусство которого он знал по записи, в том числе и своей Шестой симфонии, разочаровал его эклектичностью программы, аффектацией дирижёра. Шостакович выступил на Конгрессе в защиту мира, сыграл на рояле скерцо из Пятой симфонии в помещении зала «Медиссон-сквер-гарден» перед тридцатитысячной аудиторией, и был горячо принят присутствующими, встречался с известными американскими музыкантами. Намечались его поездки по штатам, но неожиданно государственный департамент предложил делегации покинуть страну в трёхдневный срок. Причины водворения не объясняли — время «холодной войны»!

С 1950 года поездки за рубеж учащаются. Композитор побывал в ГДР, Швеции, Исландии, Польше, Австрии. Его произведения снова вошли в программу крупнейших музыкальных коллективов страны. Всё возвращалось на круги своя!

28 мая 1958 года Центральный комитет КПСС принял постановление «Об исправлении ошибок в оценке опер «Великая дружба», «Богдан Хмельницкий» и «От всего сердца», с энтузиазмом встреченное музыкальной общественностью страны. 11 июня, выступая на общемосковском собрании композиторов, Дмитрий Дмитриевич рассматривал этот документ как торжество справедливости. Жить в искусстве стало легче, жаль только было упущенного времени. Мстислав Ростропович вспоминал встречу с рыдающим Арамом Ильичём Хачатуряном, который оплакивал свои неосуществлённые замыслы. «Сколько я мог ещё сделать!» — повторял он.

…И вот она, долгожданная встреча. 7 мая 1964 года к ростовскому вокзалу под звуки «Песни о встречном» подошёл железнодорожный состав. Это был третий приезд Шостаковича в Ростов. В 1930 и 1943 годах он выступал здесь как пианист. В том предвоенном городе симфоническим оркестром Ростовской филармонии руководил выдающийся советский дирижёр и педагог Марк Израилевич Паверман. С его оркестром и солировал композитор.

В этот раз Дмитрий Дмитриевич приехал в Ростов, будучи Первым секретарём правления Союза композиторов России. Как руководитель Союза, он желал не с чужих слов, а самому убедиться в том, что делается на местах. В этом он видел цель выездных секретариатов — помочь композиторам, живущим в провинции, в их работе, выявлять и поддерживать всё талантливое, что есть в России.

Один за другим спускались по ступеням вагона на асфальт платформы виднейшие композиторы страны. Их окружали встречающие — руководители города и области, представители музыкальной общественности, журналисты. В руках красногалстучной детворы — букеты роз, тюльпанов, гвоздик, предназначенные гостям.

Дмитрий Дмитриевич — выше среднего роста, несколько сутулится. На нём свободно облегающий плечи пиджак, белая рубашка с тёмным в серую шашечку галстуком. За стёклами очков умные, острые, прямо глядящие на собеседника глаза. Во всём его облике нет ничего от чиновничьего величия: ни округлых жестов большого руководителя, ни надменности и отчуждённости гения. Он естествен и прост, дружески протягивает руку встречающим, говорит негромко, доверительно, убеждённо. Рядом с ним — миловидная молодая женщина в очках с высоко подобранными волосами и двойной ниткой жемчуга над небольшим вырезом строгого чёрного платья. Это о ней в 1962 году Дмитрий Дмитриевич писал Шебалину: «В моей жизни произошло событие чрезвычайной важности (…) мою жену зовут Ирина Антоновна. У неё имеется лишь один большой недостаток: ей двадцать семь лет. В остальном она очень хорошая, умная, весёлая, простая, носит очки, буквы „л“ и „р“ не выговаривает. Надеюсь, сумеем нанести вам визит. В этом отношении жизнь меня побаловала».

В монографии С.М. Хентовой мы находим такие факты, касающиеся Ирины Антоновны Супинской, которая, несмотря на молодость, прошла нелёгкий путь жизни. Рано осиротев, девочка воспитывалась у бабушки и дедушки, потеряла их в ленинградскую блокаду, была эвакуирована в Куйбышев. Там в то время жил и завершал Седьмую симфонию Шостакович. Мимо его квартиры иногда проходила измождённая, не по возрасту тихая ленинградская девушка.

Закончив с отличием московский педагогический институт, Ирина Антоновна стала работать в издательстве «Советский композитор». Здесь с ней и познакомился Дмитрий Дмитриевич, подготовивший к изданию партитуру оперетты «Москва — Черёмушки». Восемь лет назад, похоронив жену, мать двоих его детей, он после унылых дней одиночества вновь обрёл семью и близкого человека.

Вместе с руководителем Союза композиторов в Ростов прибыли его соратники и единомышленники: Александр Александрович Холодилин, всегда сопровождавший в пути Дмитрия Дмитриевича, приветливо улыбался худощавый, с короткой стрижкой седых волос, с орлиным носом и чёрными вразлёт бровями Сергей Артёмович Баласанян, народный артист Таджикистана и заслуженный деятель искусств России, создатель музыки, тесно связанной с фольклором Востока; поблескивал очками круглолицый Владимир Григорьевич Фере, ученик Н.Я. Мясковского и А.Б. Гольденвейзера, игравшего самому Льву Николаевичу Толстому. Владимира Григорьевича чтили в Киргизии и как автора гимна республики, и как одного из основоположников киргизской профессиональной музыки. Среди приехавших — композитор из Горького Аркадий Александрович Нестеров, а также замечательный музыкант, общественный деятель и педагог Виктор Николаевич Трамбицкий. Учениками Виктора Николаевича были Эдуард Колмановский, Людмила Лядова, Евгений Родыгин. Это он, Трамбицкий, участвовал в создании оркестровых редакций «Интернационала», работал в студии Всеволода Эмильевича Мейерхольда, писал музыку к массовым празднествам в Петрограде.