ЗАПАХ ВЕТРА

(Сборник стихов)

СТАРАЯ КАРТИНА

Картина — скорее, картинка —
невзрачный кружок деревянный.
Начальное детство, и дождик,
и бабушкин облик туманный…
А вот и картина: под небом
там леса темнеет полоска,
и в пасмурном небе две птицы —
всё серо, уныло и плоско.
Но небо над лесом огромно,
в картину ему не вместиться,
и птицы — зигзагом, намёком —
безвестные вольные птицы.
Летели они, затерявшись
в пространстве, во времени, в небе…
И что-то тянуло и звало:
вот так затеряться и мне бы.
Впервые мелькнула догадка,
что мир непонятен и вечен,
что он молчалив, беспределен
и вовсе не очеловечен,
что доле, срифмованной с волей,
не быть ни крестом и ни лямкой,
а суть не в картине, наверно,
а, может быть, где-то за рамкой.

* * *

Детство. Лето. Дальний крик удода.
Трав цветенье в свежей тишине.
Я ещё не знаю, что свобода
в этот миг рождается во мне.

Сладостно, томительно и длинно —
слабый полушёпот-полувздох —
разливает аромат маслина —
желтоцветный серебристый лох.

И тревожит в жизни соучастье,
и невнятен пёстрый мир земной…
Я ещё не знаю: это счастье,
наклонившись, говорит со мной.

Говорит, не требуя ответа,
тихие неясные слова,
и цветы колышутся от ветра,
и шумят под ветром дерева.

Как они, бездумно и беспечно,
я расту на ласковом ветру.
Жизнь добра, и время бесконечно.
Я ещё не знаю, что умру.

* * *

Просто жить — не строить пагоды,
пирамиды, зиккураты…
По грибы ходить, по ягоды,
ждать, как праздники, закаты,
мерить дали беспредельные
восхищённым зорким взглядом,
на ночь песни колыбельные
напевать любимым чадам,
понимать былинок шорохи,
рёв зверей, бредущих в чаще,
и страстей горячих всполохи,
и фантазий дым летящий,
сказки и легенды складывать,
постигать начала мира,
сны туманные разгадывать,
сотворять себе кумира…
Но увидишь небо звёздное,
но почуешь ветра запах —
позовёт хмельное, грозное
на восток, на юг, на запад.
Тишина, добро, покой — прости;
бьётся сердце — злая птица,
и в душе, как в чёрной пропасти,
неизвестное толпится.

* * *

Молчим, никуда не спешим
и смотрим, как встарь, друг на друга.
Кругом — ни дорог, ни машин;
метёт листопадная вьюга.
И глохнет секунд перестук —
так в тишь удаляется поезд,
и шепчет пространство вокруг
какую-то древнюю повесть.
Не голос, не смысл, не слова —
но что-то у сердца теснится,
и что-то лепечет листва,
шуршит за страницей страница, —
о нас, не о нас, не для нас…
А может, и знать нам не надо;
а может, один только раз
так шепчет пора листопада.

* * *

Шли, как дожди, кошмары фронтом.
Сквозь них прорвавшись, вижу вдруг:
весь мир повис над горизонтом,
вот-вот сомкнётся жизни круг.
И на бок лёг ущербный месяц,
и звёзд печальный сонм поник;
восторгов, слёз и околесиц
не нужно ни одной из них.
Весь мир уходит или только
мой мир сбегает от меня —
моя единственная долька
большого вечного огня?
Вон та звезда — моя, наверно, —
уйдёт сейчас за край земли,
сверкнув застенчиво и нервно
в недосягаемой дали…
Её схватить успела взглядом —
и провалилась в тёмный сон.
Проснулась утром: белым стадом
шли облака под птичий звон,
цвела сирень, кричали дети,
и ветер шевелил листву.
Мой мир спасён. И я на свете
живу. Пока ещё живу.

* * *

Продавала родительский дом…
В силуэте его кособоком
всё дышало смиренным упрёком,
безысходным и тяжким стыдом.

Оставляла таинственный сад,
а в саду том берёзы и ели,
вишни, яблони грустно глядели,
занавесив дорогу назад.

Уходила в зовущую даль;
стиснув зубы, невзгоды встречала,
и в глазах, безмятежных сначала,
проступала суровая сталь.

Провожала друзей, сыновей,
отпускала любовь и мечтанья
и сама отправлялась в скитанья
за душой беспокойной своей.

Засыпала трепещущим сном…
Там деревья от радости встречи
ветви ей опускали на плечи,
дом смотрел освещённым окном.

* * *

Ночь в зените. И окно. Всё как надо:
в ночь оно растворено, в шелест сада.
Дышишь, спишь. Рука, щека, брови, веки…
Вместе мы не на века — лишь навеки.
С нами родственно груба — только суть бы —
опекает нас судьба. Были — судьбы.
Если выйти — ночью сад словно райский.
А навстречу, бурно рад, — пёс хозяйский.
И кругом над головой — звёзд огромных
зов из глуби мировой, далей тёмных.
Далей этих не поймём, в них мы канем
и пойдём на дно времён лёгким камнем:
ты, и я, и сад, и пёс, и планета,
что несётся среди звёзд, тьмы и света.
Нет, не надо, не хочу! Не за этим
льнём к любимому плечу, лаем, светим.
А зачем?.. Рука, щека, брови, веки…
Были тёмные века, хетты, греки…
Вот и мы пойдём туда, вслед за ними:
солнце, облако, вода, голос, имя…
Спи спокойно. Будет день, будет море
нам внушать покой и лень, петь о вздоре.
Нам подарит южный край, что хотели:
и бессмертие, и рай — две недели.

* * *

Брожу по осени одна,
по листьям, зеленеть уставшим;
она звучанием полна,
ещё мелодией не ставшим.
На струнах ветра, в глуби крон
по чьей-то прихоти и блажи
то вразнобой, то в унисон
встают и падают пассажи.
То вдруг с невидимых высот
прольётся тихо кантилена
и весть благую принесёт
о вечной жизни в мире тлена —
деревьям, воробьям в кустах,
и мне, и мелким тварям в травах,
чтобы унять осенний страх
в полях, долинах и дубравах;
чтоб нас утешить, может быть,
чтоб смерти мы не замечали,
чтоб легче было нам застыть
в звучащей золотой печали,
что так наивна и светла,
проста и неисповедима,
как взлёт ресниц, как взмах крыла,
как запах свежести и дыма.

* * *

Ах, только не надо, не надо о грустном!
Что дождь — ничего, даже лучше, пожалуй.
По листьям опавшим проторенным руслом
он мчится — хмельной, разухабистый, шалый.

Не надо о грустном. За облаком гуси.
Звучанье протяжно, минорно, напевно —
как песня про белые ноги Маруси,
как в утренней дрёме мазурка Шопена.

О грустном не надо. Всё дальше, всё глуше…
Уже пролетела осенняя стая.
Так, верно, скорбят одинокие души,
земной свой приют навсегда покидая.

Согреться. Смириться и с жизнью, и с долей.
В тепле зачитаться Толстым или Прустом.
И вспомнить прохладную мягкость ладоней…
Нет, только не надо, не надо о грустном!

* * *

Не уходите, облака,
не отнимайте мысль у неба, —
без вас оно мертво и немо
и даль безмерно высока.
Постойте. Нагляжусь на вас,
тревожные впитаю вести…
Вы только дали занавесьте —
туда не нужно мне сейчас.
Не убегай, не уплывай,
не тай, не стынь, не рассыпайся,
не утекай водой сквозь пальцы,
весь в облаках и травах, май…
Неужто это для меня —
сверканье, вздохи, шевеленье, —
весёлое благоволенье
распахнутого настежь дня?
В тени, в тиши первооснов
растёт и зреет чувств громада.
Но трогать их пока не надо —
они пока ещё без слов.

* * *

Мы летом пили чай в беседке под луной.
Поблёскивали звёзды в листьях винограда,
и самовар светился тусклой стариной —
семье за день трудов желанная награда.

Звучащей тишины чуть колыхалась ткань —
немного страшно, как полёт летучей мыши,
и то скрывалась, то приоткрывалась грань
меж тем, что возле нас, и тем, что где-то выше.

И мама, и отец, и бабушка, и я —
тогда мы жили все на этом старом свете, —
мы плыли через ночь в пространстве бытия,
и веки холодил залётный звёздный ветер.

Пушистым хищным зверем затаилась ночь,
следя из темноты, с нас взгляда не спуская.
Чуть зазеваешься — и может уволочь
неведомо куда. Та ночь была такая.

Похоже, что та ночь была из тех, когда
творятся чудеса, свершаются возмездья,
когда быстрей струится времени вода,
когда сближаются соцветья и созвездья.

Быть может, потому сверчков согласный хор
неистово кричал забытые преданья,
пришедшие ещё с бессловных давних пор, —
о звёздах, вечности и тайнах мирозданья.

* * *

Расстилается великая сушь,
среди лета пахнет сеном трава,
рыщет ветер, сухощав, вездесущ,
сохнет речка ни жива ни мертва.
Опускается великая тишь —
это, может быть, мольба о воде.
Парашютиком цветочным летишь
в равнодушной безвоздушной среде.
Светло-охристый на всём колорит,
смотрит прямо мне в глаза стрекоза.
Фиолетовая туча искрит —
приближается большая гроза.
Наползает, нарастает, грядёт
и уже владеет миром вполне;
и грохочет, и рокочет-гудёт
на одной тугой басовой струне.
И не гложет суета-маета,
вновь душа юна и память резва;
там кудрявится, свежа и чиста,
раззелёная трава-мурава,
оживают отпечатки дорог,
ярко-розовых несбыточных грёз
и серебряной листвы говорок
под раскатами промчавшихся гроз.

* * *

Ты сам не знаешь, как любишь меня, —
ты это потом поймёшь.
И все слова твои — только броня,
и вся твоя правда — ложь.
Я чую. Так ощущает зверьё
движенье земных глубин.
Так, время в точности зная своё,
снимается птичий клин.
Так дух и разум встают на дыбы
и ловят слово и звук.
Так сердце знаки читает судьбы,
намёки встреч и разлук.
Я знаю, я чую за нас двоих, —
лишь сердце своё услышь…
Иначе откуда в глазах твоих —
откуда такая тишь?

ГОЛОСА

Можно ли вечного счастья искать?
В ласковом доме
светит любовь и стоит тишь да гладь
в сладкой истоме.

Но всё звенит вдалеке, в глубине —
звуки так зыбки —
давняя память на тонкой струне
голосом скрипки.

А за окном, где не властен уют,
больше недели
громкие, вольные песни поют
с ветром метели.

Выйти. Вдохнуть. Всё вобрать. Всё обнять —
вихри и тучи!
…Кто ж это шепчет опять и опять
зло и тягуче?

Вот он, обрывки тревог вороша,
тихо бормочет:
«Вдруг устремится за вьюгой душа —
воли захочет?»

* * *

Целый день облетал орех.
Золотых одеяний клочья
вниз срывались из всех прорех,
и ничем не могла помочь я.
Листья падали вниз, шурша,
как разорванных книг страницы,
как распавшаяся душа,
оперенье убитой птицы.
Шли весь день по пятам за мной
шелестение и круженье, —
словно рядом вздыхал больной,
потерпевший судьбы крушенье.
Наконец отшумел обвал.
Всех надежд и одежд лишённый,
засыпал он и застывал,
оглушённый и отрешённый.
Но когда уже зимний сон
начинал ему смутно сниться,
я надеюсь, что слышал он,
как звенела на нём синица,
и что чувствовал он в тот час
тяжесть почек на лёгком теле
и тепло человечьих глаз,
что в окно на него глядели.

* * *

Столетье заметает снег,
ушёл двадцатый век.
Сплошная белая стена
за ним возведена.
А мы сидим себе вдвоём,
вино сухое пьём,
и воздух звуками пропах:
Вивальди, Гендель, Бах.
А у стены и за стеной
всё воет ветр ночной,
что к нам пришёл, не изменён,
из тютчевских времён.
А может, время вспять пошло?
Какое же число,
какой непредставимый век
нам застит этот снег?
Что протечёт из-за стены —
химеры, бредни, сны?
Каких краёв, каких времён
проникнет шум и звон?
Там зреет, может быть, потоп,
свершается поклёп,
данайцев, гуннов иль хазар
готовится удар?
Но только б не сейчас — потом…
Метель. Стоит наш дом.
И Бах звучит. И мы вдвоём
вино сухое пьём.

* * *

Не было заботы, не было печали…
И любовь в догадке, и весна в начале;
что ни вечер — тайна, что ни утро — праздник.
Сколько дней счастливых, глупых, несуразных!

Как-то незаметно, как-то вдруг, внезапно
что-то изменилось — нынче, а не завтра.
Что-то отсветилось, что-то отлетело —
как стрижи от лета, как душа от тела.

Всё как будто так же, всё как будто то же,
только речь спокойней, только взгляды строже;
и всё чаще в мыслях пробегает: «Было…»
А сегодня утром — вот, засентябрило.

Ласточки тревожней, и заря алее,
и свободней ветер бродит по аллее,
и уже у клёна золотая проседь…
Как бы ухитриться все дела забросить!..

Чтобы только осень, сердца голос птичий,
расставаний вечных свычай и обычай.
Чтобы в доме — тихо. И тропинка в поле.
И луна над крышей. Вот и всё. Не боле.

* * *

Даже добрые слова не утешали
и сентенции из мудрых старых книг,
даже логика — плоха ли, хороша ли,
даже сон — вчерашней радости двойник.

Выручал однообразный шум прибоя,
шорох снега за окном в глухой ночи,
детский голос одинокого гобоя.
обречённая заплаканность свечи.

* * *

Как туча, ширится молчанье.
Тревожно, радостно и жутко.
Пылает осень, для прощанье
и к нам прислушиваясь чутко.

Произнести твоё лишь имя?..
За ним слова, что молвить страшно:
уж плещут крыльями своими
победно, мощно, грозно, влажно.

Уже взлететь готовы руки,
и сердце, позабыв о бденье,
благословив судьбы излуки,
в свободном замерло паденье.

И у тебя в глазах такое…
Мы всё с тобою понимаем.
…Вдруг ты, смеясь, махнул рукою:
— Я осень перепутал с маем!

* * *

Отгорело, отпело, отмаялось —
как с зарёй отцвели облака…
Знаю, радостей в мире немало есть,
но сквозь слёзы не видно пока.
Одиноко, спокойно, торжественно.
Всё на круги вернулось опять.
Это, может быть, вовсе не женственно —
Всё что есть на свободу менять.
Это, может, совсем и не главное —
паруса, перевалы, ветра…
только сердце дрожит своенравное
от внезапного вздоха: пора!..
Только ждёт за тревожными всплесками,
как, глубины его шевеля,
мокрым лугом, холмами, пролесками
поплывёт, убегая, земля…

ВОСПОМИНАНИЯ В МИХАЙЛОВСКОМ

Здесь всё так подозрительно знакомо…
И осени светящийся наряд,
и даль, и высь, и очертанья дома
со мной о чём-то тихо говорят.
Была я словно барышней тригорской:
мечтая, уходила за сельцо,
пушистый снег зачерпывала горсткой,
чтоб остудить пылавшее лицо.
И в тишине, вдали от стен и кровель,
всё вспоминала, от себя таясь,
летящий шаг, летящий лёгкий профиль,
летящих строк стремительную вязь,
и колкости, и взгляд игриво-нежный,
всерьёз не потревоженный никем,
и вдруг — неотвратимый, неизбежный —
всплеск радости, когда входила Керн.
Но кто мне нашептал воспоминанья —
чужие, а доступнее своих?
Деревьев жёлтых спящее сознанье,
нагих полей невымолвленный стих
иль голос ветра — вольного скитальца
среди тропинок, сосен и светил?..
Я поняла: Он просто здесь остался.
Он просто никуда не уходил.

ДРЕВНЯЯ ПАМЯТЬ

Неприкаянность. Сирость. Глухота. Немота.
И тяжёлое чувство беды и болезни.
Да ещё бормотанье: мол, природа свята;
мол, слагаем мы ей вдохновенные песни.
Нам язык непонятен ни деревьев, ни трав.
Как профаны, стоим у подножия храма,
по частям разбирая: фриз, карниз, архитрав…
Говорим не «простор», а «пейзаж», «панорама».
Только вдруг — полнолунье, вдохновенье, порыв,
разбегается мрак, раздвигаются створки:
мир впускает в глубины, чуть себя приоткрыв, —
и глаза и сердца, как у пращуров, зорки.
И становится внятен каждый шорох и свист,
мыслей чьих-то следы, слов и чувств отголоски;
мир, молчавший угрюмо, — ясен, родствен, речист,
лад меж ним и душой, и границы нежёстки.
под луной серебрится половецкая степь —
даже скифская, даже без всяких хозяев,
и веков незаметна заржавевшая цепь,
и не видно глаза обжигающих зарев.
Дикарём легконогим через время идёшь —
и мелькают кострища, становья, кочевья…
И тогда затихает праздных мыслей галдёж
и всплывает, что память лелеет в ковчеге.

* * *

Вот и время — пришло, настало.
День-другой — и пора, наверно.
Зелень робкая вдоль квартала,
вся в серёжках желтеет верба.
Хорошо о своём побеге
думать словно о важном деле…
Почки, листья, цветы, побеги…
Вот и ласточки прилетели.
Пусть весна набирает силу.
На рассвете румяном, знобком
к выходящему в мир светилу
я пойду по росистым тропкам, —
далеко, где не виден город,
где родник на зелёных кручах.
Воздух там и душист и горек,
небо там и в лучах и в тучах.
Если этой водой умыться,
если этой воды напиться —
крепость будет как от кумыса,
лёгкость вольная — как у птицы.
И тогда что хочу — исполню,
что упущено — наверстаю
и, смеясь, золотому полдню
брошу солнечных песен стаю.

…Всё не может никак излиться,
тянет дождь свои канители.
В тёмных лужах — узор из листьев.
Вот и ласточки улетели…

ТЫ ЕСТЬ

Сразу хочется сказать — ты,
словно к пристани прильнуть в шторм,
а слова — лишь те, что просты,
без ловушек и глухих штор.

Сколько вёсен, сколько зим, лет
без надежды я к тебе шла…
Ты узнал? Не скажешь ты «нет»,
вижу — глаз твоих светла мгла.

Не зову, и ты не зовёшь,
только смотрим — ты и я — мы.
Лишь мгновенье — двух сердец дрожь
посредине вековой тьмы.

Где-то дом твой, а кругом тишь,
позасыпал все пути снег…
Ты на утренней заре спишь,
бродит радость в глубине век.

Не увижу я тебя там.
Просто мне была дана весть
в подтверждение моим снам, —
что ты есть на свете. Ты есть.

* * *

В сторонке от обид и грубостей,
что так и сыплет жизнь премудрая,
наговорит красивых глупостей
опять весна зеленокудрая,
и стайка ветерков-обманщиков
начнёт кружиться и куражиться,
и россыпь жёлтых одуванчиков
росою солнечной покажется,
и юность с берега далёкого
откликнется, давно молчавшая,
и ожидания полётного
исполнится душа зачавшая.
На миг воспоминанья выправит —
и вдруг, светла, не затуманена,
прозрачной лодочкою выплывет
из тёплых лет улыбка мамина.

* * *

Коченеет немая рань.
Только тронулось небо в синь.
Облаков кружевная рвань
средь небесных летит пустынь.

В дорассветную эту стынь,
в первозданную эту рань
стелет запах густой полынь
под окошком, где спит герань.

А в прозрачное небо глянь,
в купол голову запрокинь, —
тянет звёздная глухомань,
манит прочь от земных твердынь.

Ты рассыпься, изыди, сгинь,
вечных странствий лихая пьянь!
Ветром душу ты мне не вынь,
Тьмою сердце ты мне не рань.

Заплачу я любую дань —
только в бездну меня не кинь.
Пусть пространства струится ткань,
пусть течёт над землёй полынь.

АДАМ

И нарёк человек имена всем скотам
и птицам небесным и всем зверям полевым…
Бытие. 2, 20

Какая это тяжкая работа —
давать всему на свете имена!
Чтоб сразу из кого-то, из чего-то
явились бык, олень, гора, волна…

Вхожу в цветок, внедряюсь в птичью стаю.
в иную суть, в неведомую плоть;
рождаюсь, гибну, снова вырастаю,
чтоб сделать всё, что повелел Господь.

Кругом немого мрака шевеленье,
непонятых созвучий кутерьма…
Как трудно побороть сопротивленье
тугого, непослушного ума!..

Я назову и громы, и травинки —
всё, что доступно слуху и очам.
Но как словами отыскать тропинки
к невидимым, неслышимым вещам?

Тому, что мысль гнетёт, зовёт куда-то,
что заставляет сердце трепетать,
что мучит от рассвета до заката, —
как подобрать названия под стать?

И кто я — одинокий наблюдатель
средь радостей и буйства бытия?
К чему предназначал меня Создатель,
такой же одинокий, как и я?

* * *

Жизнь, не мани меня весной
и счастьем ласковым и скорым:
ведь счастья ветерок сквозной
исчез за дальним косогором.
И не зови меня в полёт
над просыпающимся миром,
пусть дождик вешний песни льёт
о чём-то радостном и милом.
Дай мне дорогу, волю дай
и мысли страннический посох.
И дай немыслимую даль,
чтоб заплутать в твоих вопросах,
чтоб раствориться в облаках,
запутаться в лучах рассветных,
в случайных проглянуть строках,
истечь в минутах незаметных.
А если, смерти сдав дела,
придётся завтра в вечность кануть, —
прощай. Спасибо, что была.
Хоть тень мою оставь на память.

* * *

С вечера допоздна
что-то творилось в мире.
Ночью пришла весна.
И растворился шире
праздничный окоём,
весь в проясневших звёздах;
светом их напоён,
стал невесомым воздух.
И потеряло вес
всё, что темно и спорно,
из шелухи словес
вышли живые зёрна.
В воздухе и в крови —
смутное вдохновенье,
как молодой любви
первое дуновенье.
Ночи такой глоток —
к тайнам весны причастье,
новый судьбы виток.
Даже не надо счастья.

* * *

С моей судьбой я часто не в ладу —
такое вдруг случается порою…
Но праздник всё равно себе устрою,
большой воздушный замок возведу

и дам судьбе какую надо мзду.
И красочной непрочной мишурою
путь обозначу снов моих герою
сквозь будней одичавших череду.

А чтоб не сразу сник мой яркий праздник —
мой то ли заповедник, то ль заказник —
среди невзгод и мелочной возни,

чей жалкий шум почти уже несносен, —
меня к себе хоть ненадолго, осень,
учеником в алхимики возьми.

* * *

Смотри, какие облака!
Там жемчуг, золото, агат…
Но ты замешкался слегка —
и отгорел уже закат.
Хотелось вспомнить, как давно…
Не вспомним, не поговорим.
Ещё закаты будут, но
закат всегда неповторим.

Словесный бушевал поток —
веселье, сила, ум и злость.
…Одно лишь слово, шепоток…
Но слову места не нашлось.
Глаза распахнутые — вниз,
душа — сорвавшейся звездой.
Бессмысленно кричать: «Вернись!» —
упало слово в след пустой.

Ни тропки, ни пути, ни зги.
Ни хитростью, ни наугад…
Но память всё стремит шаги
туда, в исчезнувший закат.
Туда, где грустных глаз упрёк,
живьём сгоревших слов зола, —
всё то, что ты не уберёг,
всё то, что я не сберегла.

* * *

Стараюсь ни к чему не привязаться,
чтоб в сердце слишком много не вросло.
Пусть каждый день — как будто бы с абзаца:
свои дела, своё добро и зло.

Не завожу ни кошку, ни собаку
да и друзей давно не завожу:
так будет легче прислониться к мраку,
к последнему земному рубежу.

Но не уйти никак от гореваний:
по облакам, по листьям и цветам
течёт печаль прощаний-расставаний,
заходит в кровь и остаётся там.

То зазвучит мелодией щемящей,
то заблестит прозрачною водой,
то ткнётся мягкой мордочкой щенячьей,
то засияет утренней звездой.

А то таким отчаяньем бездонным
вдруг сердце бережёное пронзит,
что кажется скитанием бездомным
от вечности до вечности транзит.

* * *

Нет, любви мне уже не надо.
Буду жить собой и в себе.
Не хочу, чтобы взгляд — награда,
чтобы встреча — веха в судьбе.
Так, мне кажется, будет лучше —
без волнений, слёз и тоски.
Так синей грозовые тучи,
золотее солнца мазки
и пронзительней ветер с моря.
Он меня, наверно, спасёт
и от мрачной пучины горя,
и от счастья мёртвых высот.
Стали шире душа и дали —
хоть все песни в гости зови.
Может быть, времена настали
для какой-то новой любви.

* * *

Пробирались мы с тобою
между юностью и детством,
равнодушьем и любовью,
притяжением и бегством.
Брезжило любви начало
между счастьем и страданьем,
слово каждое звучало
между песней и рыданьем.
И блуждало слов значенье
между догмой и виденьем;
жизнь была как приключенье
между взлётом и паденьем,
меж безмерностью и мерой,
неподвижностью и сдвигом,
меж отчаяньем и верой,
между вечностью и мигом.
Сердце билось между летом
и шуршаньем листопада,
меж вопросом и ответом,
между «милый» и «не надо».
Пропасть не преодолели
между речью и молчаньем.
Потянулись параллели
между встречей и прощаньем…

* * *

Метель в горах как цвет в саду была,
как снег искусственный в кино.
Я о тебе тогда не думала —
такого не было давно.
И роль свою весна исполнила:
искрилось, плавилось, текло…
Я снова о тебе не вспомнила.
Как бесприютно и светло!..
Встречаю речку кучерявую —
опять без мысли о тебе;
не тешусь вешнею отравою,
не порываюсь к ворожбе.
Иду петляющей тропинкою,
смотрю в долину с высоты,
и стынет сердце тонкой льдинкою
среди весенней суеты, —
без трепета, без излучения,
не радуясь и не скорбя.
Так вот начало излечения —
освобожденья от тебя!..

ПРОЩАНИЕ С ГРУЗИЕЙ

Тбилиси позади. И вот он — храм.
Как будто для того стоит здесь Джвари,
чтоб издали маячить поездам
и греть сердца разумной Божьей твари.
Он долго плыл вдали и в высоте
и провожал, как родич на вокзале,
когда и мысли и слова не те,
когда давно и всё уже сказали,
когда слова печали и любви
всё набухают за пустячным трёпом.
(Да не смотри так, душу не трави!
Не захлестнуться только б слёз потопом…)

…И поезд мчал в другие города,
а дряхлый Джвари отступал сурово.
Вдруг смутно мне подумалось тогда,
что с ним уже не свидимся мы снова.

ПЕРВЫЙ ВЗГЛЯД

Шёл разговор о временах:
о викингах, о Византии,
о Тамерлане, о Батые,
о древнерусских письменах…

И вдруг накрыла синева
все времена и расстоянья,
все распри, противостоянья,
все рассужденья и слова.

Откуда этот синий взгляд
у глаз спокойных цвета стали,
что все века перелистали
и неизвестно что сулят?

Обрыв. Обвал. Переворот.
Хоть всё известно и не ново.
Наверно, так всходило Слово
над бездной первозданных вод.

СЛОВА

Засыхают слова, умирают во сне.
Только дух увяданья стоит в тишине,
только звук в оборвавшейся гаснет струне,
только мечутся тени в огне.

Я спокойно словам не даю умирать —
ворошу, воскрешаю опять и опять.
Но хранить их зачем, и кому их отдать?
На словах не лежит благодать.

Слов кругом — не услышать, не счесть, не прочесть.
К ним добавить свои — невеликая честь,
даже если в них проблески мудрости есть
или смутная тайная весть.

Долу никнет былинка в зелёном бору,
отлетают прозрачные сны поутру.
Так и я со словами неслышно умру —
на ветру, на юру, на миру.

Что слова омывающим землю ветрам,
проплывающим тучам, и снежным горам,
и леса оживляющим птичьим хорам,
и несущимся звёздным мирам?

* * *

Стоим где-то в поле. Случайно из времени вышли.
За полем, в деревне, — дымок зацветающей вишни.
Пейзаж за вагоном очерчен оконною рамой.
На плане переднем — бутуз бело-розовый с мамой.
В траве молодой одуванчики буйствуют мощно —
такими их видеть лишь в детстве, наверное, можно.
А юная мама любовно глядит на бутуза,
со смехом счастливым целует молочное пузо…
Нас быть не должно здесь, нам надо бы мимо промчаться, —
состав остановлен земным притяжением счастья:
трава, одуванчики, в белом цветенье деревья,
и мама, и мальчик, и крик петушиный в деревне…
Всё это из жизни какой-то другой, параллельной;
мы к ней прикоснулись в стоянке, как будто бесцельной.
У времени много, быть может, таких вот излучин —
закон попадания в них до сих пор не изучен.
Там старые снимки, желаний и чувств подоплёки,
нежданные радости, тайны, подсказки, намёки…
Но вздрогнул вагон, покатился по рельсам обычным,
уже неподвластный блаженным мирам пограничным,
и воздух полился, свиваясь, вибрируя, мрея.
И снова навстречу летит невозвратное время.

* * *

Любимо каждое движенье,
понятен каждый взгляд и вздох…
Но неожиданный подвох
всё рушит за одно мгновенье,
и от былого единенья
не остаётся даже крох.
И упираешься в безличье
чужого злобного лица,
и мёртвой тяжестью свинца
идёшь на дно, забыв про птичье
простое лёгкое величье,
и повторяешь без конца
потерянно и отупело
набор каких-то пошлых фраз,
сгораешь, гибнешь много раз,
решив, что всё в душе отпело…
И вдруг — нескладно, неумело —
летишь на свет любимых глаз.

* * *

Ни счастья, ни страдания,
ни друга, ни врага…
Пуститься бы в скитания,
удариться в бега!
Сквозь злость и равнодушие,
молчанье и молву,
сквозь то, что жадно слушаю
и чем ещё живу,
пробраться незамеченной
в огромный вольный мир,
звучащий и расцвеченный,
где каждый шорох мил,
где нет седого времени
и похоронных дат,
и там, без роду-племени,
с разбегу, наугад,
без имени, без отчества, —
упасть, как в забытьё,
в родное одиночество —
спасение моё.

* * *

Я тебя, чуть знакомый, не трону
ни рукой, ни душой, ни строкой:
не затем надо мной свою крону
долгожданный раскинул покой.

Мы с тобой слишком сильно похожи.
Так нельзя, это просто смешно.
Холодком пробегает по коже:
не предписано, не суждено!

Ты пройдёшь, как болезнь и как юность,
и отправятся в царство теней
бездыханность, безмолвность, бесструнность
безмятежных и радостных дней.

* * *

Опять запоздалой зимы-кружевницы
смятенье, круженье, полёт…
Хотя б промелькнули пролётные птицы —
без них и весна не придёт.

Поникли деревья, темны и угрюмы,
и хлещет их ветер, как плеть.
Хотя б отступили тяжёлые думы —
с такими душе не взлететь.

А ветер кромсает сплошную завесу
из мокрого снега и тьмы —
какому-то вздумалось мелкому бесу
играть за порогом зимы.

…Но чьи голоса там звенят с переливом,
где туча стоит, как стена?
Уже не угнаться за сердцем счастливым…
Ну вот, наконец-то. Весна!

ТРИ ДНЯ

Три дня. Не топлено. Свобода.
Одна. Баранки. Крепкий чай.
В окне — туманная печаль
полуседого небосвода.

Туман — союзник, проводник
воспоминаний и хранитель
чудесных путеводных нитей;
вчера я шла, держась за них.

Плыл город. Обступало детство.
Спешила осень доцвести.
Приятно было мне в пути
забот и дум её соседство.

Сегодня день трудов второй —
пишу рассказ, а может, повесть.
Усталости и счастья помесь.
От рук отбился мой герой:

из рамки пригнанной сюжета
рванулся он что было сил
и весь сюжет перекосил…
Ну что сказать ему на это?

Приемлю эту дребедень.
А одиночество целебно.
Душа светла — как для молебна.
И остаётся третий день…

* * *

Будем жить как живётся.
Позабудем о том,
что победа куётся
неустанным трудом.
Не стремимся к победам —
так не будем ковать,
а возьмём да уедем
день за днём убивать, —
среди солнечных плёсов
и дремучих лесов,
без проклятых вопросов
и чужих голосов,
под изменчивым небом,
под шептаньем берёз,
под восторженным гневом
юных пламенных гроз.
Но, невидимо рея
над забытой судьбой,
нас убитое время
уведёт за собой —
и развеет дыханье,
взгляд с предметов сотрёт;
слов и мыслей порханье
в отдаленье замрёт.
И нас больше не вспомнят
ни любимые сны,
ни молчание комнат,
ни покой тишины.
И дожди не заплачут,
и не вспыхнут снега.
Путь закончен, как начат.
Вот и вся недолга!

* * *

Ещё по вечерам звучит прохладой воздух
и молодой листвы дыхание легко,
предание свежо о заморозках поздних,
ещё весна ушла совсем недалеко.
И кажется ещё, что есть другие страны,
попутные ветра, тугие паруса,
что голоса друзей залечивают раны,
что снимут все грехи озёра и леса,
что грозы — это бунт очнувшейся природы,
что неразрывна всё связующая нить
и что ещё возможно празднество свободы —
уйти, начать, взлететь, разрушить, сотворить…

СЛУЧАЙНЫЙ ГОРОД

Незнакомый, случайный, впервые увиденный город…
Полюбить не успею, сюда не приду никогда.
Как легко те дома на зелёный взбежали пригорок,
как светло серебрится под ласковым солнцем вода!
Этот город и я… Здесь какая-то есть незаконность —
словно голос забытый сегодня шепнул из вчера,
словно в комнату вдруг просочилась извне заоконность,
словно детством пахнуло. Наверное, это игра:
отыщи, угадай, догадайся по внешним приметам,
затаись, затеряйся, куда-нибудь так забреди,
чтоб забыть обо всём, только главное помня при этом:
ждать чего — неизвестно, но где-то оно впереди.
Становлюсь я моложе, бесстрашней, беспечней, безбытней.
Город тот, где живу, — иллюзорней, чем Троя и Тир.
Дышит воздух судьбой и возможностью странных событий,
будто снова вхожу я в оставленный в юности мир.
Можно что-то решить или даже на что-то решиться
и поладить с собой — той, что требует вечно отчёт.
Всё сначала начать. В этом городе старом прижиться,
не надеясь на чудо, а просто как жизнь потечёт.
Может, здесь я пойму, что когда-то понять не сумела,
или, может быть, встречу того, что полжизни ждала.
Приближается что-то неспешно, неслышно, несмело…
Только ветер прощанья уже закусил удила.
Эта церковь — люблю! Эта башенка — словно родная!..
И весь город родной — до смешной неуместности слёз.
Он пока что со мной, но смотрю я, уже вспоминая
этот город случайный, где вспомнить себя довелось.

ТИШИНА

Как сладко упиваться тишиною!
Среди разливов этой тишины
как поезда вдали слышны весною,
так дни и годы прежние слышны.

Всё кажется незыблемым и прочным:
безоблачный прозрачный окоём,
и воздух с терпким запахом цветочным,
и благодать молчания вдвоём.

Идём по тишине, под тишиною,
по-над печалью, как по-над рекой…
И мне с тобою, и тебе со мною
есть до поры до времени покой.

И слышно, как по веткам бродят соки,
тепло с лучей стекает на траву…
И брезжит в сердце замысел высокий,
и ты живёшь, и рядом я живу.

* * *

День заполнялся молодой
реки дыханьем чистым,
её сверкающей водой,
росой и птичьим свистом,
и бегом ярких облаков
по голубой эмали,
и строчками чужих стихов,
и смутным зовом дали.
Потом — внезапною грозой,
серьёзной и упорной,
слетевшей на июльский зной
токкатой ре-минорной.
Потом твердила из куста
настойчивая птаха,
что песнь свободна, жизнь проста,
что нет беды и страха,
а есть прилёт и есть отлёт,
молчание и пенье,
солнцеворот, круговорот,
надежда и терпенье.
Потом сгустилась тишина,
знакомо зазвучала,
и стала жизнь насквозь видна,
как было изначала.
Потом запуталась звезда
в подсолнухах и тучах.
А день поплыл через года —
он был из самых лучших.

СКАЗКА

Огромное солнце всплывает над вспаханным полем,
проходит лучами по бархату чёрной земли.
Над миром весенним, над утренним кратким покоем
о жизни и счастье трубят вдалеке журавли.

На клич журавлиный из крайнего дома селенья
выходит крестьянка и, кутаясь зябко в платок,
глядит на восток, словно в небо возносит мленья;
седая, с надеждой весёлой глядит на восток.

А клин уже рядом, сейчас пролетит над деревней…
И вдруг… прямо с неба — у самых ворот, на траву…
Что с радостью делать — нежданной, диковинной, древней?
Высокие птицы — хоть гладь их рукой — наяву!

Метнулась под крышу, зерна зачерпнула в ладони,
и встала недвижно, и голосом их позвала.
Почувствовав родственность в тёплом и ласковом тоне,
один подошёл к ней, приветствуя взмахом крыла.

…Струится весна, без препятствий во всё проникая,
под небом сияющим паром исходит земля.
И старая женщина… (Сказка, наверно, такая?)
И старая женщина кормит из рук журавля.

* * *

Мне уже ничего не нужно,
мне уже ничего не страшно.
Не хочу я кричать натужно,
не хочу выступать вальяжно.

Жизнь дала мне судьбу-дорогу,
всё загадочно и неясно.
Солнце встало — и слава Богу!
Я проснулась — вот и прекрасно!

Были радости и приветы,
были горести и печали;
провожали меня рассветы,
и закаты меня встречали.

Сторожила я ночи с небом,
куролесила с лунным светом,
поднимала я бунт со снегом
и в степи обнималась с ветром.

Пусть живу я смешно и зряшно —
мне досталась моя награда.
Ничего мне уже не страшно,
ничего мне уже не надо.

* * *

Цвели до утренней зари
светил соцветья.
Уютно было жить внутри
тысячелетья!
Теплее были голоса,
дружнее вёсны,
светлей и проще небеса,
душистей сосны,
длинней и чище дружбы дни
и счастья миги,
лучистей глаз и звёзд огни,
добрее книги.
И было много чёрных дел
и преступлений,
и расползался дикий бред
зловещих теней.
Там было много страшных дел…
Но вот в чём дело:
в тумане парус там белел,
свеча горела.
А тут взметнулись времена
девятым валом,
и громоздится туч стена
за перевалом,
и дальше — за горой гора,
за бездной бездна,
враждебны стылые ветра,
и тьма беззвездна.
А у кого-то на роду —
сказать словечко,
зажечь хотя б одну звезду,
затеплить свечку.

ЧУДО ЖИЗНИ

(По восточным мотивам)

1

Что за замысел весь этот мир породил?
Для чего это буйство сверкающих сил?
Или просто неведомый мира Создатель
Для веселья во мраке свечу засветил?

2

Сколько тайн у Вселенной… На каждом шагу
Их мгновенья роняют, как дождь, на бегу.
Как заманчиво все эти тайны постигнуть…
Как прекрасно, что все разгадать не смогу!

3

Чудо жизни мерцает в тумане времён.
От какого светила тот свет отражён
И какой равнодушной таинственной силой
Будет снова в тумане навек погребён?

4

Неужели в пределах, где дух вознесён,
Где столетий поток, будто миг, невесом,
Эту жизнь, что люблю, и кляну, и лелею,
Буду силиться вспомнить, как утренний сон?

5

Быстро катится шаткая жизни арба.
Радость, горе, прозренья, пустая борьба,
Промелькнув, отступают, теряются, тают…
Задремав, опустила поводья судьба.

6

Как цветы безмятежно дремали вчера,
Как звезда говорила со мной до утра!
А сегодня повеяло ветром нездешним.
Это знак: собираться в дорогу пора.

7

Я уйду — жизнь сомкнётся за мной, как вода,
Ни на чём и ни в ком не оставлю следа.
Только рябь пробежит — и затихнет навеки,
Словно не было в мире меня никогда.

8

В розах юности, в снежном сиянье седин,
Раб минуты иль жизни своей господин,
Вдруг очнёшься и ясно увидишь: во мраке
Ты с неведомой силой один на один.

9

Всех вещей постигается связь в тишине,
И любовь расцветает, таясь, в тишине,
В тишине созревают великие мысли,
И душа отлетает, томясь, — в тишине.

10

Мы готовим вино вы пёстром шествии лет,
Сами жизни даём аромат и букет.
Если ж уксусом станет напиток бесценный —
Значит, плох винодел, и виновников нет.

11

То сладка, то горька, то хмельна и грешна,
То, как спящий младенец, тиха и нежна, —
Пусть приходит как хочет, в любом из обличий:
Без любви наша жизни как могила черна.

12

Вдруг уходит улыбка из сердца и с уст;
Жизнь темна, мир печален, враждебен и пуст
Но увидишь травинку, прогретую солнцем, —
Вновь душа расцветёт, словно розовый куст.

13

Счастье в том, что к нам с неба луч солнце упал;
Счастье в том, что в глазах он твоих заиграл.
И хоть грустно, что дни отгорают и гаснут, —
Счастье в том, что не вечен у жизни запал.

14

Не сиди приживальщиком жалким в углу —
Ты хозяин. Гостей созывая к столу,
Подавай им веселье, любовь и отраду,
Не гневясь, коль от них не услышишь хвалу.

15

Жизнь бывает убога, сера и бедна,
Красота её людям подчас не видна.
Но взгляни — и увидишь её лучезарность
Через стёкла цветные любви и вина.

16

Справедливость сбывается часто хитро
(Лишь торговцу дают за товар — серебро):
Если нынче за грех получаешь награду,
Значит, завтра воздастся хулой за добро.

17

Пусть невзгоды свирепствуют, глядя в упор,
Пусть бегут за тобой сотней воющих свор;
Но когда развернёшь свою жизнь, вспоминая,
Заиграет неистовством красок ковёр.

18

Хоть живу я безвестно, как в поле трава,
И не часто сердечные слышу слова,
Побеждает печаль солнца буйная радость
И блаженная вечных небес синева.

19

Что-то с лёгким шуршанием крыл пронеслось…
Это счастье испуганной птицей взвилось.
Значит, рядом стояло оно невидимкой
В ореоле о нём же, неузнанном, грёз.

20

Полыхает закат, так пронзительно ал,
Будто что-то заветное миру сказал.
Будет ночь, поплывут караваны созвездий…
Встанет солнце… Пророчеств никто не слыхал.

21

Не готовьте мне тёмной могилы постель —
Пусть мой прах разнесётся, как листьев метель.
Прорастёт он, быть может, лозой виноградной,
И во мне заструится ласкающий хмель.

22

Говорить о любви — ничего нет глупей.
Лучше слушай, как бредит в ночи соловей,
Лучше струн благородных коснись и забудься,
Лучше чашу хмельную в молчанье испей.

23

Если вдруг станут в тягость тебе твои дни,
Ты на звёздное небо спокойно взгляни;
Перед этим зовущим пугающим сводом
Красоту и возвышенность жизни верни.

24

Даже друг не узнает тебя до конца.
Незнакомец для сына, жены и отца,
Ты заглянешь в себя — и утонешь, как в бездне:
Чтобы понял себя — не найти мудреца.

25

Тихо светит луна. Что добавить могу?
Ночь счастливо-грустна. Что добавить могу?
Божий мир переделать умом человечьим —
Только глупость одна. Что добавить могу?

26

Кто не знает, как ветер поёт в камышах,
Как стремительно лёгок у времени шаг,
Как прекрасно любимого лика сиянье, —
Тот не больше, чем самый последний ишак.

27

Что случилось — об этом не стоит жалеть:
Хороши и булат, и брильянты, и медь.
Но мечта, что живёт только в помыслах тайных,
Будет жгучей истомою вечно гореть.

28

Что-то страшное знает прозрачный эфир,
И нерадостен яркого неба сапфир.
Видно, где-то у дальнего края Вселенной
Бьётся в смертной тоске умирающий мир.

29

Красота этой жизни зависит от нас:
Что полюбится сердцу, что выберет глаз.
Можно солнца огонь проклинать как помеху,
Можно в каждой дождинке увидеть алмаз.

30

Впереди так заманчиво стелется путь,
Весь одетый в лучи и туманную муть,
Так летит и зовёт свежий ветер свободы…
Но с пути своего никуда не свернуть.

31

Вечно жить — невозможно представить себе.
Умереть — невозможно представить себе.
Почему же так хочется жить бесконечно?
Для чего? Невозможно представить себе.

32

В это мир для чего-то призвали меня,
В душу искру неведомых сил зароняя.
Но душа иногда — как шкатулка с секретом:
Не поймёшь — и не выйдет из искры огня.

33

не спеши уходить в вечный призрачный дом;
Может, завтра с тобою мы вместе уйдём.
Без меня будет страшно в летучем пространстве —
Так, как мне без тебя на просторе земном.

34

Бренной жизни своей расшивая канву,
В собеседники небо уже не зову.
Чтобы чувствовать каждого мига теченье
Мимо грёз и забот — для того и живу.

35

Осыпаются тихо цветков лепестки,
Осыпаются души, прозрачно легки,
А когда-то поднимется ветер могучий —
И осыплет миры средь вселенской тоски.

36

Если там, в запредельной пустой вышине,
Сохранится какая-то память во мне, —
Может, вспомню лишь клён, что растёт у дороги,
Позабыв и себя в вековом полусне.

37

Без меня над землёй проплывали века,
Как сейчас надо мною плывут облака.
Почему же так страшно уйти в неизвестность?
Потечёт тем же руслом всё та же река.

38

Высший замысел нам распознать не дано:
Всё свершится, что с нами свершиться должно.
Будем шорохи слушать парящей Вселенной
И под звёздами пить до рассвета вино.

39

Не пойму, что построил всесильный Творец:
Чудный храм для молитвы, роскошный дворец,
Или двор постоялый среди бездорожья,
Или просто загон, чтоб держать в нём овец?

40

Жизнь — как вечно себя обновляющий сад:
Цепь смертей и рождений, утрат и услад.
Что с того, что здесь всё расцветает и вянет?
Будет день — будет новый в саду аромат.



Тексты автора


Реклама на сайте

Система Orphus
Все тексты сайта опубликованы в авторской редакции.
В случае обнаружения каких-либо опечаток, ошибок или неточностей, просьба написать автору текста или обратиться к администратору сайта.