ПРЕДПОСЛЕДНЯЯ ВЕСНА

Потом я долго бродил-петлял по улицам, переулкам, дворам и скверам — более или менее близкому окружению моего дома. Купил пирожков и бутылку минералки в знакомом магазине и не спеша перекусил на лавочке в сквере, который был когда-то заросшим, а теперь светился насквозь, и снова пошёл, куда вело. В этих краях я чувствовал себя своим, как нигде больше; даже, кажется, любил себя. Давно со мной такого не бывало, а когда я перестал себе нравиться — не упомню. Конечно, «любить» и «нравиться» — вещи разные, но тут я принял себя, примирился с собой. Что ж делать, если я получился такой — неудавшийся архитектор, неудавшийся семьянин… Уж какой есть, с таким и уживаться должен.

Меня повело дальше: по моей улице, потом по следующей, в которую она переходит, вдоль железнодорожных путей. Здесь я тоже иногда прогуливал уроки; особенно просторно и неприкаянно мне было в осенние ветреные дни, когда низко опускались серые тучи. А день к этому времени стал особенно хорош: ветер дул сильный, и облака, белые и серые, неслись по небу с небольшими просветами.

Время уже шло к трём часам, а это у нас с Машкой время связи. Конечно, не каждый день, чтобы это не превратилось в обязанность, и не только в три часа, — можно звонить когда вздумается. Но три часа — это только наше, заговорщическое. Она приходит из школы, с удовольствием наедается, немного отдыхает — уж не знаю, каким способом, — и звонит мне, или я ей звоню. И представляю, как она стоит, покачиваясь, или сидит на диване, поджав под себя ноги, и разговаривает со мной, — долговязая, с тёмной чёлкой над серьёзными серыми глазами.

— Машука, угадай: где я сейчас?

— Значит, не на работе. Прогуливаешь? — сразу поняла моя умница.

— Точно. А где — не догадаешься.

— Конечно. Но где-нибудь шатаешься по закоулкам.

— Молодец! По закоулкам я уже пошатался, а теперь топаю по шпалам. Ну, не совсем по шпалам, но рядом.

— Что это ты вдруг?

— Не вдруг, а наконец-то. У меня сегодня великий день.

— Ничего себе! Ты что, влюбился?

— У тебя одно на уме. Я потом расскажу, если интересно; сейчас нельзя. Да пока и нечего говорить. Кажется, день не получается. А что у тебя?

— А у меня ничего. Так хочется, чтобы хоть что-то… Всё правильно, всё одно и то же… Неужели всегда так будет?

— Всегда не будет, — поспешил я её успокоить. — Подрастёшь немного — и начнут происходить всякие события.

— Какие?

— Необыкновенные. В доме заведётся привидение, приедет принц на рыжей кобыле, поплывёшь в Африку под парусами…

— Неинтересно.

— А что интересно?

— Не знаю. Если бы знать…

— А ты ищи.

— Где?

— Везде, во всём.

— А ты тоже искал?

— Ничего я не искал, мне и так было интересно.

— А сейчас?

— Машка, ты зануда! — не выдержал я. — У тебя переходный возраст. Ты умница, это пройдёт. Ну не умею я учить и воспитывать!

— Понятно… — протянула Машка.

Почему им, теперешним подросткам и молодёжи, ничего не интересно? Может быть, я чего-то не понимаю и их жизнь так же насыщенна, как была в молодости у моего поколения? Тогда откуда эти расслабленные позы, скучающие лица? Я заметил, например, что исчезли многие игры, благополучно прожившие несколько десятков, а то и одну-две сотни лет, в которые мы играли с таким увлечением, — и мальчишки, и девчонки. Да какое там «многие» — все! Дети сейчас или носятся на роликах, или просто носятся — это в лучшем случае и очень редко, а в худшем и как правило — чинно ходят или сидят на скамейках, как старички, и трандят о каких-нибудь глупостях. Даже простых резиновых мячей не видно, даже классики на асфальте уже не рисуют. Не исключено, что это с моей стороны просто старческое брюзжание… Нет, всё-таки и разговоры у нас были содержательнее, и занятия разнообразнее, и интересы шире. А игры, о которых помнили отец и мать, уже в моё время активно вымирали — значит, процесс был запущен ещё тогда. Если вернуться к Машке… Она не глупее, чем я был в своё время, но мне в тринадцать лет и в голову не пришло бы маяться оттого, что жить неинтересно.

Я пошёл дальше. Ветер задул сильнее, и это было хорошо. Но мне стало ясно, что я ничего нового не понял о себе, а стало быть, мой бродяжный день не удался. И всё-таки… ощутил же я длину своей жизни и себя — отдельного от всех и единственного, идущего, скользящего, барахтающегося в пространстве и времени… А чего я, собственно, хотел? Понять, кто я, зачем я и куда иду? Так это понять невозможно. Или я должен был понять, куда свернуть, если ещё не поздно? Да, наверное. В детстве я хотел понять, куда идти, а теперь — куда свернуть. А вдруг я уже проскочил этот поворот? А вдруг он чуть-чуть впереди, а я отвлекусь и не замечу? Хотя какая разница… Всё равно ничего ценного не сотворю и не найду ни чуда, ни счастья.

Много я отмахал. Раньше здесь был конец города, а теперь этого конца и не видно. И уже порядком устал. Я купил мороженое и сел на скамейку, вытянув гудящие ноги. Мороженое по правилам не возбранялось: это один из символов детской радости, а немного радости в такой трудный и серьёзный день — это как раз то что надо. И когда я ел мороженое, я почувствовал, что простая радость — очень хорошая вещь. Посидел, наверное, полчаса. Съел за это время ещё одно мороженое и побрёл обратно. Прошёл полпути, устал и понял, что думать об усталости — значит окончательно угробить этот день.

В автобусе ехал блаженно, почти бездумно. Вспомнил, как увидел сегодня из окна трамвая девушку, напомнившую мне Лену. Стал смотреть: не попадётся ли ещё одна похожая? Нет, не попалась. Зато всплыла в памяти кошка у моря: вот она как раз похожа на Лену; наверное, изяществом и беззащитностью.

Я решил — вернее, само решилось, — что подойду к её дому. Просто подойду, посмотрю на окна, а если хватит смелости — зайду. Пусть её там давно нет, но увижу Клару Евгеньевну, спрошу про Лену. Это было нарушение правил бродяжного дня — грубое и недопустимое: нельзя искать встреч со знакомыми. Но я отговорился тем, что это будет уже после захода солнца. Весь день летел к чёрту, но меня туда вело…

Я поднялся на второй этаж, подошёл к её двери и прислушался. Было совершенно тихо. Чем дольше буду стоять, тем больше вероятность того, что не выдержу и уйду. Поняв это, я резко нажал на кнопку звонка. Кто-то быстро и легко пошёл к двери, она приоткрылась, и я увидел Клару Евгеньевну. Она, конечно, изменилась, но не настолько, чтобы её трудно было узнать. Почти не располнела, только лицо состарилось.

Я поздоровался и назвал её по имени-отчеству. Она с любопытством уставилась на меня.

— Я Сергей, — сказал я. — Мы с Леной учились в одном классе. Вы меня помните?

— Серёжа! — воскликнула она. — Точно Серёжа! Как это я сразу не узнала… Заходи, Лена скоро придёт.

Мы посидели с ней минут пятнадцать. Я успел рассказать о своей семье и о работе, она — о том, что Лена вышла замуж в двадцать пять лет и через три года разошлась с мужем, что детей у неё нет, что она преподаёт в школе математику. Она волновалась, этого нельзя было не заметить. И вдруг оборвала себя на полуслове:

— Серёжа, я боюсь за Лену. Я не должна тебе этого говорить, но ты пришёл… через столько лет, и я не знаю, зачем.

— Я сам не знаю, — признался я.

— Вот и мне так кажется. Я боюсь, что это может Лену разволновать… напрасно. Она очень чувствительная, и не всегда можно предвидеть, как она отнесётся… Нет, я говорю какие-то глупости. Мне надо помалкивать и не вмешиваться. И всё-таки, Серёжа…

— Вы хотите, чтобы я ушёл?

— Не знаю, ничего не знаю…

И тут я услышал, что в замке поворачивают ключ. Я вскочил и бросился к двери. В полумраке возникла Лена. Так же, как раньше, вспыхнули глаза, и овал лица был такой же, но вся она — незнакомая, другая. Она стояла, смотрела на меня и молчала. И я молчал.

— Я дурак, — вдруг сказалось у меня само собой. — Был и есть.

— Знаю, — улыбнулась Лена. Улыбка была почти торжествующая. — Ты когда это понял?

— Окончательно — сегодня. Когда бродил. А подозревать начал ещё в школе. Помнишь тот день в роще?

— Ещё бы я не помнила! Ты говоришь, бродил…

— У меня был бродяжный день. Помнишь, я тебе говорил?

— Я помню все глупости, которые ты говорил. Хотя это как раз не глупость.

— Точно, — подтвердил я. — Это самая умная вещь из всего, что я придумал или сделал. А это и придумал — правда, ещё когда, — и вот сегодня сделал.

— Иди в комнату, — сказала Лена, — я сейчас приду, — и начала расстёгивать пальто.

— Может быть, лучше давай сбежим? — предложил я и понял, что опять сморозил глупость.

Её пальцы приостановились, но почти сразу она решительно мотнула головой:

— Нет.

Я видел, что она взволнована, и сам, наверное, был такой же. Она сбросила пальто, повесила его, а я, вместо того чтобы проявить галантность, стоял истуканом и смотрел на неё. По-моему, в её фигуре не добавилось никаких сантиметров.