Написать автору
Оставить комментарий

avatar

Олег Афанасьев. «Лида»

Ко дню 8 Марта — писатель Олег Афанасьев, не испытывающий никакого пиетета к этому празднику — о горькой послевоенной женской судьбе.

«Сказано было: красота спасёт мир! Мой опыт таков, что женщины всегда спасали и ещё спасут мир, независимо от красоты или не очень красоты. Поколение родившихся в тридцатые годы, в результате смертоубийства сороковых, малолетками сделалось как минимум пол страны безотцовщиной. Плохо тогда было „освободителям“ Европы, плохо жалко одетым, вечно голодным малолеткам, хуже всех матерям в одиночестве выкормившим и оставшимся безмужними до самой смерти.»

.
ЛИДА

К другим берегам корабли,
а к нашим — палки.
(Поговорка)

Когда Лида окончила восьмилетку и пошла на ферму дояркой, на хуторе у них стал появляться молодой механик из «Сельхозтехники». Скоро он и Лида познакомились. Так и должно было случиться, чтобы они друг друга заметили. Лида не только на хуторе, но и во всей округе была самая степенная, крупная и красивая девушка. А он, высокий, с большими руками и ногами, громкоголосый, был из тех, кто выделяется в любой толпе. Плачет ли где заблудившийся ребенок, или кому дурно стало в переполненном автобусе, он первый спешит на помощь, сейчас же организовывает, распоряжается. Он был городской. Окончил сельскохозяйственный техникум и приехал в деревню по направлению. Он не гордился перед деревенскими и понимал в сельскохозяйственных машинах. «Цэ гарный дядько!» — говорили про механика соракалетние Лидины товарки. И тут же поднимали вверх палец: «Только не вздумай ему позволять»… Лида и без них про это знала.
Однако механик был не их робких. Его уже успели испортить другие, городские. Он и не скрывал:
— А что тут такого?.. Что естественно, то не безобразно.
— Ну и балованный же ты! — теряясь, говорила Лида. У него, так же как и у Лиды, рабочий день был разорванный. Он ездил на старом казенном мотоцикле «Ж-49» по полевым станам и ремонтировал технику. Иногда днем, иногда вечером он приезжал на ферму, Лида садилась на высокое резиновое сиденье и они катались по проселочным дорогам или по ровной и гладкой автомобильной трассе. На трассе с началом жары наступил праздник. На легковых автомобилях, на мотоциклах ехали к морю семьи, компании. Это были иные, чем в деревнях, люди. Свободные, гордые, они, казалось, думали только об удовольствиях. Туда они ехали бодрые, приветливые, оттуда истомленные, иссушенные, но нераскаявшиеся — они отдали силы и знали, что пройдет время и все повторится: обгоняя друг друга, снова помчатся они к морю. В некоторых машинах, возвращавшихся с моря, девушки сидели в одних купальниках. Лиду поражала их смелость. И молодой механик видел полуголых девушек и с каждым днем становился все смелее. Каждое их свидание кончалось одним и тем же: он хотел ею обладать, без конца повторяя:
— Да чего ты боишься? Говорю тебе, самое главное в жизни — ничего не бояться!
Это у него еще и настроение такое было. Он вылетел из-под родительского крылышка, и оказалось — не страшно. Когда собирался вылетать, трусил. А оказалось, что он прекрасно приспособлен для жизни самостоятельной.

Лида рассудительно отвечала механику:
— Сейчас-то я ничего не боюсь. А ты подумал, что я буду делать потом?
Он ей нравился. Он ей очень нравился. Когда ей исполнится шестнадцать лет, ее должна была забрать в город старшая замужняя сестра. В хуторе вся молодежь, подрастая, уезжала в город работать или учиться. Половина потом возвращалась назад. Но уж стало каким-то обычаем после шестнадцатилетия пожить в городе. Лида совсем не хотела в город. Она там не раз бывала у сестры. Город с деревней, конечно, и сравнить нельзя. Людей на улицах, будто по осени мух, в коровнике. И есть злые. Удивляли Лиду стычки в магазинах, трамваях, троллейбусах. А городские модницы! Готовы и надеть на себя, и снять что угодно. Но не это пугало Лиду. Те, кто прижился в городе, говорили, что там надо успевать поворачиваться во все стороны — быть шустрым. То есть в городе ей придется стать какой-то не такой, какой она была. Это было обидно. С одной стороны, Лида не видела никакой возможности жить как-то не так, как живут все. А значит, и в город ей придется ехать, и расторопной попытаться быть. С другой стороны, Лида все-таки не понимала, зачем ей ехать в город. Ради того, чтобы поменьше работать, получше есть и ходить по асфальтовым тротуарам?.. Лида любила читать романы. Особенно о преобразованной деревне. И больше всего Лида хотела бы жить в деревне, постепенно преобразовывая ее… И молодому механику нравилось в деревне… С ним у Лиды могла получиться какая-то замечательно интересная жизнь в деревне. И Лида страдала оттого, что не знала, как вести себя, чтобы и нравиться механику и чтобы в то же время он уважал ее и оставил бы свои попытки. Лида могла только плакать.

— Ну если я такой! Что же делать, если я такой?.. Вот, если б ты была другой…
— Какой еще другой?
— Не такой хорошей. Ты очень хорошая…
В пятнадцать лет Лида была мудра, совсем она не думала, будто механик хочет причинить ей зло. У всех свои недостатки. Что же делать, если человек такой, а не другой? В конце концов, ей ведь от него гораздо больше надо, чем ему от нее.
Однажды они всю ночь боролись на краю чужого огорода, где росли подсолнухи. К утру от подсолнухов остались одни пенечки. Это уж были не шуточки. В конце концов Лида стала бить механика по голове кулаками, а потом укусила за руку.
Механик остановился. Рассветало. Над полями и огородами стоял туман, тишина. Оба были мокрыми от росы. Приходя в себя, отряхивались. Лидины бока и руки липли и пахли соком сломанных стволов. Непобежденная, она все еще не хотела с ним ссориться и виновато улыбалась. С тех пор, как она познакомилась с механиком, в ее сознании произошли многие изменения. Во всяком случае, искалеченная делянка подсолнухов и сама ее способность драться не казались уже чем-то из ряда вон выходящим. Напротив, это даже как бы и полагалось по молодости. И вдруг механик грязно выругался. «Иди от меня! Пошла вон…» Лида было не поверила, продолжая улыбаться. Тогда он аж затрясся: «Пошла вон, говорю тебе!» После этого Лида залилась слезами и пошла на ферму к своим коровам.
С середины лета и до начала сентября они не виделись. Он, по слухам, нашел себе более сговорчивую подругу на другом хуторе. А Лиде остались коровы да подруги по работе — бабы от тридцати до пятидесяти.
Работа вдруг стала казаться утомительной и однообразной. Часто делалось страшно. Что если будет все хуже и хуже и наконец случится с ней большое несчастье и она умрет, так ничего хорошего и не увидев?..
Дни укорачивались. После вечерней дойки с фермы уходили в темноте. Тропинка шла мимо колхозного сада, мимо пруда. Лида еле ноги волочила, а подруги еще и пели. Чем-то они сами были похожи на тех коров, которых доили. Добрые, неторопливые великанши. И Лида поняла то, что в общем-то и раньше понимала, да как-то не совсем. Они, замужние, многодетные, наконец, могли быть счастливы. Потому что на сегодняшний день все работы по дому и на ферме кончены. Времени для счастья, правда, не осталось — времени осталось попеть да успокоиться. И вдруг Лида видела, как хороша ночь. Луна над садом, луна в пруду, и светлые поля вокруг, и близкий хутор. И вдруг страшно жалко всего становилось. И подруг. И там, на форме, оставленных до утра коров. Да-да, коров. Жизнь их тоже нелегка. Чтобы давать молоко, надо есть много. Разве это не работа?..
Дома Лида обязана была съесть ужин. Она садилась в летней кухне за стол, жевала и смотрела, как ходят по освещенному луной двору отец и мать, перед сном проверяя, все ли в порядке, все ли на месте. И еще не старых своих родителей Лиде было жалко. Они знали про ее свидания с механиком. И уже ни они не могли ей помочь, ни она им пожаловаться.
Добравшись, наконец, до своей кровати и укрывшись одеялом с головой, Лида давала волю слезам. «Нет! Нет!» — шептала Лида. И это относилось ко всему тому, что с ней случилось — что она выросла, влюбилась. А так же и к тому, что на нее надвигалось — необходимости жить самостоятельно.
Был первый осенний день, еще по-летнему жаркий, но с каким-то разряженным, прозрачным воздухом, с сияющим высоким синим небом, какое летом бывает только по утрам. Лида мыла посреди двора пустые молочные бидоны, почему-то не слышала мотоциклетных выхлопов, оглянулась, а он перед ней улыбается. Лида сейчас же отвернулась.

— Ну, чего ты? — сказал он дрогнувшим голосом. Потом засмеялся.
— Поехали, покатаемся?
Ни слова механик от нее не добился, уехал раздраженный. Лида вздохнула облегченно. Вот и все! К тому времени она уже чувствовала себя неплохо. Кое-что себе уяснила. Нечего зря убиваться. Поведение ее было правильным. И из себя она хороша. Так в чем дело? Не нужен он ей, ничего не понимающий, не способный оценить ее.
А механика задело. Стал он всюду подстерегать Лиду. Ну и речи всякие страстные и не очень умные произность. И с каждым разом это был все более страдающий человек, уже со следами бессонницы на лице. Лида не выдержала, засмеялась, простила.
Совсем изменился после того механик. Угадывал, что пережила Лида, когда он ее бросил. Расспрашивал о ее семье, о детстве… О себе ничего не скрывал. Полностью осознавшим свою вину сделался человек. Не очень вроде бы Лида ему верила. Однако страхи и слезы забылись. Он был рядом, и люди видели, что она победила…
Прошли первые дожди. Слякоть и туманы над скошенными полями вдруг как-то их напугали. Вместе с осенью на них надвигалась печаль разлуки — ему предстояла служба в армии, ей жизнь в городе.
— Ты меня забудешь, — говорила Лида.
— Нет, — отвечал механик.
Но Лиду это не успокаивало. Она его уже знала. Он был неплохой, но легкомысленный. И она решила: чтобы он ее не забыл, она опять должна проявить себя, показать характер… И не придумала ничего лучшего, как уступить механику.
Потом-то Лида повеселела. Он хотел с ней зарегистрироваться, и отвезти ее в город к своим родителям: пока он будет служить, пусть она живет у его родителей. Лида отказалась. Даже поехать в город познакомиться с его родителями отказалась. Зачем? Когда она его дождется, тогда и познакомятся… Натура ей досталась от многих поколений хлеборобов. Ниточка тянулась из темного далека. Главное, все вытерпеть, перетерпеть…
В конце октября его призвали в армию, а Лиде исполнилось шестнадцать лет, она получила паспорт и поехала в тот самый город, откуда он был родом. Там ее старшая сестра работала на новом подшипниковом заводе учетчицей. Лиду сестра устроила ученицей шлифовщика.

Город с деревней, конечно, и сравнить было нельзя. В деревне будь то дом, амбар или плетень — все каким-нибудь утлом, да косится. В городе любая прямизна и кривизна продуманы, не случайны. Особенно красив был центр города. На какое здание не посмотри — обязательно красивое. И сколько парков, скверов!.. А люди… В толпе попадались так хорошо одетые люди, с такими красивыми, умными лицами, что им повидимому уж и желать-то было нечего… Но хорошо Лида чувствовала себя только на заводе. Ученье шло быстро. Уже через месяц Лида самостоятельно шлифовала наружное кольцо роликового подшипника, деталь №… Завод пустили недавно, цех был высокий, с точными рядами новеньких станков. К концу смены воздух в цеху становился плотным, сизым от перегретого металла, масла, камня. И несмотря на этот плотный осязаемый воздух, в цеху светлело, потому что исчезли в кладовых высокие, загромождающие проходы штабеля отшлифованных колец. И народ вокруг становился добрее. Шуточки, смех — не городские и не деревенские, а просто люди. И долг их казался легким и приятным. Некоторые из этих людей посреди смены могли злиться, уверяя, что работа их изматывает, но это было от избалованности, потому что когда до конца смены оставалось минут сорок, они не еле ногами и руками шевелили, как это бывало с доярками, а шутили, смеялись…
И хуже всего было в общежитии. В общежитии Лида себе места не находила. В комнатах жили не только незамужние, но и пары, в коридорах стояли детские коляски, бегали детишки. Общежитие было, как и завод, новым — и когда успели детей нарожать?..
В общежитии все чувствовали себя временно живущими, до лучших, так сказать времен. Разные здесь собрались люди. Одни думали только о гулянках, говорить умели лишь о нарядах да ухажерах; другим ничего не надо было, могли спать по шестнадцать часов в сутки; третьи все знали, обо всех сплетничали, всех осуждая, просто кипели изнутри, а чего хотели, непонятно. Были и серьезные симпатичные девушки, с которыми хотелось разговаривать, да Лида боялась показаться навязчивой… В этой разноголосице Лида замыкалась, в выходные дни жила или у сестры, или ездила домой — пять часов туда, пять обратно. А в будни писала письма бывшему механику, дорогому, родному своему Володичке. 0! Они были теперь совсем-совсем равны: он — на чужбине, и она на чужбине — сироты! Они как бы спохватились и в письмах старались сказать то, что сказать не успели из ложной застенчивости, а больше всего по той причине, что не знали тогда жизни. Он раскаивался во всех обидах, которые причинил ей. И она в чем-то раскаивалась… Ну и каждый свой день в этих письмах друг другу описывали. Он — казарму, товарищей, старшин, офицеров, ученья, она — завод, общежитие… И в общем до весны, хоть они и жаловались друг другу на тоску, все было хорошо, очень даже хорошо.
А весной письма от него стали приходить все реже. И в армии его высокий рост, его громкий голос, его деловитость отметили, и из молодых солдат (из салаг) попал он вдруг в равное положение со старослужащими, должность ему определили по хозяйству, избавившую от тяжелых строевых занятий, от нарядов и дежурств. Очень он был рад этому и сначала, радостный, стал как будто еще больше любить Лиду. Вместо обычного «До свиданья, родная, дорогая моя! Целую крепко», он вдруг написал: «До свиданья, роднуличка! Целую в аленькие губки и пухленькие щечки!» Прочитав это в первый раз, Лида покраснела от удовольствия. А потом письма его стали все более хвастливые, несерьезные. Он с его ростом, голосом и распорядительностью всюду был необходим, командование части уже не могло без него обходиться. И вдруг письма прекратились.
Лида сразу поняла, что это не несчастье с ним, а новая его измена. От девчонок в общежитии она слышала, как поступают в таких случаях, и написала письмо на имя командира части. После того пришло от бывшего механика, дорогого ее Володички признание: да, между ними все кончено, он полюбил другую и женился.

Впервые в жизни Лида по-настоящему вышла из себя. Она вытащила из тумбочки его письма и на глазах у изумленных соседок по комнате рвала и швыряла их, громко выкрикивая: «Будь ты проклят!.. Не видать тебе ничего хорошего, раз со мной так поступил».
После этого Лида взяла на неделю отпуск за свой счет и поехала домой в деревню.
Весна была в разгаре. Цвели яблони, абрикосы, вишни. В полях день и ночь гудели трактора. В цветущем саду Лида поставила раскладушку и целыми днями, под жужжанье пчел, обдуваемая легким ветерком, читала роман «Красное и черное». Прочитав до конца удивительный роман, Лида поняла, что при любых обстоятельствах человек должен быть гордым. И даже так: чем хуже обстоятельства, тем более гордым должен быть человек. Если б она была гордой, она смогла бы понять, что нужна была ему для забавы. Да, это она могла понять, если б была гордой. А то, что он хвастун, всюду старающийся опередить других, она не раз и думала. Еще когда только они познакомились и приезжал он за ней на ферму на своем паршивом мотоцикле, и они ездили кататься, то у механика только и разговору было, какие чудеса он творит, приезжая на полевые станы к мертвым тракторам и комбайнам — размолотые коробки передач, лопнувшие коленвалы продолжали у него работать… Всё она про него давным-давно знала, но не хотела этому верить.
В середине недели, когда она окончила роман и уяснила себе, кто такой он и кто такая она (не гордая), пошел дождь и, не переставая, лил двое суток. Потом наступила долгая холодная тишина. Термометр во дворее показывал около нуля, раскисшая земля не сохла, расцветшие яблони, вишни, абрикосы стояли не опадая — пышно-белые, без запаха, без пчел и жуков в ветвях. Между хутором и главной усадьбой колхоза курсировал двухсотпятидесятисильный «беларусь» — таскал по развороченному грейдеру грузовики и молоковозку для фермы. Тишина стояла над полями. И странное дело, Лида заскучала вдруг по городу, по заводу. В городе невозможны такие провалы в тишину, в безвременье. Честное слово, она хотела из своего дорогого хутора в цех…
«Что ж, мне теперь в хуторе и подавно нельзя оставаться. В городе буду искать свое счастье. Зарплата у меня хорошая, одеваться начну красиво…» — рассуждала Лида.
В воскресенье утром пришла Лида с чемоданчиком на ферму, походила среди старых подруг, среди коров, дождалась, когда приедет молоковозка. Шофер молоковозки Макарыч считался у доярок одним из начальства. Он все знал про добычу молока и в любое время мог проверить его чистоту, жирность и прочее. И горе было той доярке, чье молоко не нравилось Макарычу. К Лиде Макарыч благоволил, он дружил с Лидиным отцом.

— А, Лида, дочка! — радостно закричал он. — Ну как, детка, живешь? Когда на твоей свадьбе погуляем? Ты ж смотри, втихаря как-нибудъ не вздумай, не обижай нас, старых… Да ты садись в кабину, там теплей.
Лида полезла в кабину, а Макарыч, расправляя обернутый вокруг резервуара молоковозки шланг, громко разговаривал:
— Что это за весна такая? Все замерло. В первый раз вижу, чтобы вот так все расцвело и вдруг остановилось. Специально цветы нюхал — ведь не пахнут! Ждут, значит, тепла. Только под солнцем они, оказывается, пахнут. Да ведь это им уже насиловать себя придется: не будет в этом году фрукты, один пустоцвет получится! Рано началась весна. А оно когда рано начинается — хорошего не жди…
Наконец он воткнул шланг в один из множества наполненных молоком двадцатилитровых бидонов, мотор молоковозки взревел, шланг упруго приподнялся, наполнился, в кабине, где сидела Лида, прибавилось теплого духа.
Лида смотрела перед собой. Перед ней был выгон. Коровы опустошили кормушки и отошли вглубь загородки, одни легли, другие щипали траву. Дальше был длинный серый пруд. Дальний его конец, уходя с фермы, как раз огибали бывшие Лидины товарки. По бугру над прудом, широко разбредясь, паслись овцы. Пастуха не было видно, но Лида знала, что лежит он где-нибудь в наполненной прошлогодним бурьяном ямке, мурлычет песню, а рядом, опустив уши, сидит и слушает верный пес Дружок. А вокруг этого маленького живого мира была черная окоченевшая земля, сливающаяся вдали со свинцовым небом. Пышно-белые лесопосадки, вдали еще более свинцовые, чем небо, прорезали эту землю… Маленький, ограниченный близким горизонтом мир, в котором можно родиться, вырасти и прожить всю жизнь…
Лида упала головой на продавленное тучным Макарычем сиденье и разрыдалась. Не понимала… ничего не понимала!.. Чем плоха она, что ее бросили?.. Чем плох этот мир, что она уезжает в город?
Потом они ехали. Водило по развороченному грейдеру «беларусь», моталась вслед за ним молоковозка. Из-под больших колес трактора вылетали клочья грязи и падали на ветровое стекло. Макарыч яростно крутил баранку. Он тоже ничего не понимал, был сердит, и Лида не смела даже всхлипывать. Справа, сквозь незаляпанное боковое стекло мельтешило белым цветом — дорога, шла вдоль лесопосадки, усаженной одичавшими вишнями и жерделами. Белое, белое… Застывшие от холода цветы… Что прежде времени начинается, плохо кончается…

Что было с Лидой дальше?
Тем летом ее послали с заводскими детьми пионервожатой под Кисловодск. Деревенскую Лиду с городскими детьми послали, из многочисленной заводской молодежи именно ее почему-то выбрали. А когда Лида к осени вернулась на завод, то уже многим было интересно, что из нее получится, если и дальше толкать ее по правильному пути. И уговорили идти в вечернюю сменную школу одиннадцать классов кончать. Лида послушалась, неуверенно улыбаясь, но и с надеждой в душе.
Вечернюю школу мало кто принимал всерьез. Знаний не требовали. Лишь бы ходил на уроки, да сидели за партами по возможности тихо. Как и большинство учеников, Лида мало верила в то, что это ей необходимо. И даже чем ближе последний, одиннадцатый класс, тем меньше верила. Но училась Лида неплохо, так как была добросовестной. Разные женишки напрашивались провожать после занятий. Приглашали в кино, в театры. Один, высокий, светловолосый, очень красивый, сходу предложил идти за него замуж. Всем она дала отпор. Очень уж они были однообразны, всем надо было одно и то же. В соседнем механическом цехе работал токарем парень очень похожий на механика, ее бывшего Володечку. Высокий, большие руки и ноги. Лида всюду старалась попасться ему на глаза, но ему ее вид ни о чем не говорил, он оставался равнодушен… Такова была Лида: если не один-единственный, то чтобы второй был копией первого…
К весне, именно к весне, не получившие никакой надежды женихи отстали. А летом, хоть она и хотела теперь этого, ее не пригласили быть пионервожатой в пионерлагере… Постепенно Лида стала скрытной, научилась врать. Как-то надо было скрывать свою неуверенность в будущем. Она сама стала одной из тех непонятых темных фигур, которые наводили на нее тоску, когда поселилась она в общежитии… Кто такая? Зачем? Почему?
Остался один, кто не отстал от нее. Мишенька Лоскутов. Они сидели в школе за одним столом. Примерно раз в месяц Мишенька говорил: «Лидка, а давай поженимся». — «Давай!» — отвечала Лида, и оба начинали смеяться. Не получалось у него всерьез. Он ей напоминал дворового пса, доброго, бесхарактерного, которому в общем-то ничего не надо, лишь бы подкармливали, кто чем может. Готов дворняга сколько хочешь играть, лизаться, усердно лает на чужих. Но нет ему веры. Едва хозяин начинает учить, он виляет хвостом, ложится на спину, наконец, трусливо бежит прочь со двора… Мишенька работал не на заводе, а в каком-то УНР, слесарем-сантехником. Работа у него была с возможностями. Результатом этих возможностей было то, что в школу он ходил не часто и нередко бывал под хмельком. К концу уроков, когда хмель выходил из него, Мишенька делался как полотно белый, раз упал в обморок. Лида удивлялась:
— Зачем ты себя насилуешь, зачем пьешь? Дай мне слово, что больше не будешь.
Мишенька отшучивался.
И учителя ничего не могли от него добиться.
— И зачем ты, Лоскутов, в школу ходишь? Ведь ничегошенъки не только не знаешь, но и знать не хочешь.
А если очень уж начинали от Мишеньки требовать, он переставал ходить в школу. Появлялся недели через три, улыбающийся, довольный собой. Он прекрасно знал, что учителя обязаны его воспитывать и от районо им будет выговор, если его прогонят.
Но вот пришла пора последних экзаменов. Мишенька пригорюнился. Надеяться ему было не на что.
— А жизнь, Лидка, штука нелегкая.
Действительно, что-то надо было делать. Лида неплохо училась и, сделав некоторое усилие, могла бы поступить в техникум и даже в институт. Да не было такого желания.
Все решилось после выпускного вечера. Мишенька пошел провожать и впервые поцеловал ее. Это оказалось гораздо лучше, чем она думала. На вид он был самый обыкновенный, а целовать и обнимать, оказывается, умел. Мал золотник, да дорог, подумалось Лиде.
— Ну, Лидуня, поженимся?.. Притремся, как старые люди говорят…
Сомнения ее были велики.
— Ты бесхарактерный. Пьёшь… Я терпеть не могу пьяных!
Но Мишенька вдруг стал обижаться, ревновать, речи, вовсе не смешные, произносить. По утрам — он уже у общежития и провожает до проходной. Вечером — он у проходной и провожает до общежития.
— Как это у тебя получается? Ты что, работу бросил? — спрашивала Лида.
Мишенька гордо признался:
— В отпуск пошел.
Лиду это до слез рассмешило, и она согласилась пойти к нему в гости. Неожиданно потрясавшим оказалось для Лиды это посещение.
Мишенька жил в старой части города. Когда-то на горе, возвышающейся над мастерскими Владикавказской железной дороги, селился рабочий люд и постепенно образовался поселок. В поселке этом выросло немало революционеров, сам Ленин знал о рабочих этого поселка и писал о них. После революции поселок стал называться — Ленгородок., то есть Ленинский городок, через него провели трамвайную линию, провели электричество, водопровод, рядом с бывшими мастерскими — Лензаводом, — построили Дворец культуры железнодорожников — Лендворец, на горе разбили один и другой сады для отдыха трудящихся, ну и еще много кой-чего было сделано, а все равно поселок был обречен. К тому времени, когда Мишенька привел в него Лиду, это уже было окончательно ясно. Город бурно разрастался во все стороны и все молодое и сильное стремилось из поселка в новые многоэтажные дома, в новые жилые массивы. Хор старушечьих голосов приветствовал молодых, когда Мишенька и Лида сошли на очередной остановке трамвая и под руку пошли посреди мощеной булыжником улицы. Был теплый летний вечер, на тротуарах справа и слева сидели на скамеечках, на стульях, на лавочках группы пожилых и старых женщин. Все они улыбались, не скрывая своего любопытства. У Лиды еще были сомнения на свой счет, у них никаких сомнений не было.
— Наконец и Мишка надумал!..
— Вот и будут теперь у Степановны внуки. А то все другим завидует…
Мишенька толкнул калитку рядом с ошелеванным досками, и покрашенным в голубое довольно большим домом, и Лида увидела посреди небольшого чистого двора двух пожилых испуганных людей.
Напряженно пили в доме чай. Лида украдкой озиралась. В доме, как и на улице, все отдавало старостью. Кафельная печка, фотографии в рамках, занавески на окнах и цветы в горшках. Потом его отец ушел на дежурство — он был пенсионер и где-то дежурил, а мать взяла скамеечку и пошла на улицу к подругам. Мишенька вытащил альбом с фотографиями и стал что-то рассказывать. Но Лида все смотрела вокруг себя и прислушивалась не к Мишеньке, а к голосам женщин на улице. Не ахти в какой роскошном обстановке Мишенька вырос! В общем они с ним были равны. И вдруг Лида поняла, что вот рядом сидит будущий муж, и они проживут много лет вместе и сделаются старыми, и придет время им женить собственных детей, а потом и умирать.
И Лида безудержно заплакала.
А на другой день у заводской проходной появился тот, её первый, бывший механик. И Мишенька как раз ее не встречал: у него кончился отпуск.
Молча, скорым шагом пошла Лида прочь от бывшего механика. Да разве убежишь? Часа два ходили по улицам. Он не верил, что она его разлюбила. Душу свою, будто бы несчастную, наизнанку вывернул.
Взялся разжалобить? — И чем разжалобить?.. Женился он тогда на полковой библиотекарше Дине. Она горянка, черными ее глзами и косами прельстился. Да плохая она оказалась ему жена. И злая, и даже не совсем чистоплотная…
— Ты все сказал? — спрашивала Лида, страдая.
— Лида, тогда мы были глупыми. Теперь я узнал жизнь и понял тебя. Честное слово! И пришел с самыми лучшими намерениями.
Он убрался ни с чем. Но все рухнуло.
Когда Лида увидела его, сердце ее дрогнуло и бешено заколотилось. Все-таки она ждала, ждала его, знала, что рано или поздно он появится. Он очень возмужал. И выше как будто стал, и вширь раздался. Просто скала какая-то, а не человек. Однако стоило ему заговорить, как в Лиде все против него восстало. Как смеет он кому бы то ни было рассказывать о своей жене, пусть и бывшей?.. Как смел он, причинив столько боли, появляться перед Лидой?..
Он все разрушил. Он — ничтожество, и никакой любви тогда не было. А то, что теперь у Лиды с Мишенькой и подавно не любовь.
Несколько дней Лида скрывалась от Мишеньки у сестры, потом, на выходные дни, поехала домой.
Дома Лида думала, думала… В каждом человеке заложена великая потребность счастья. Сознавая эту потребность, Лида когда-то уступила механику, чтобы впоследствии быть счастливой. Потом известие о женитьбе механика парализовало ее. Прежняя Лида как бы умерла, а новая никак не могла родиться. Она жила в городе, она не утратила способности понимать других, она даже ясно представляла, как могут быть счастливы другие, но как теперь может быть счастлива она, что для этого надо делать не представляла. Все ее попытки найти счастье, включая последнюю, когда собралась она замуж за нелюбимого Мишеньку, были жалкими…
Лида думала, думала… и ничего не могла придумать. Теперь уже двое будут ее преследовать. И теперь это, пожалуй, не горько, а смешно…

Следующую неделю Лиде надо было работать во второй смене, и из дому она выехала в утро понедельника, чтобы к четырем дня поспеть на завод.
До райцентра, до железнодорожной станции подвозил ее на молоковозке все тот же старый Макарыч.
— Лида, дочка, да скажи ты мне, наконец, что там у тебя с женихами не клеится?
И Лида, посмеиваясь над собой, вдруг довольно бойко все рассказала.
— Оба они у тебя любят сорвать, — сказал Макарыч. — Тут дело в том, куда от них деться?.. Чтобы жить на хуторе, надо быть, конечно, семейной. Да и вижу, это теперь не для тебя.
А вот главная усадьба… Весной у коров роды принимать некому было, сейчас молодняк поносит, лекарствами их кормить надо, промывку желудков делать…
Справа и слева от асфальтовой дороги были поля почти созревшей пшеницы.
— А красота какая! Золото! — сказал Макарыч. — Нет, Лида, что ни говори, а здесь бы ты действительно выделялась. Там, куда ты едешь, таких много. Жалко.
До прихода поезда у Лиды был свободный час. Она пошла погулять по тихим тенистым улицам райцентра. Парк, кинотеатр, магазины, исполком, райком, детсад «Белоснежка и семь гномов»…
Потом она увидела двухэтажное здание с вывеской «Ветеринарная школа». И рядом со входными дверями транспарант с объявлением о наборе в эту школу. За школой была низина, пустырь, а дальше ровно, широко вздымалось пшеничное поле. Лида подумала, что со второго этажа, из классов школы видно, пожалуй, конец поля, и еще и еще поля.
«Макарыч прав», — подумала Лида. И ещё не веря себе, вслух сказала:
— Вот сяду в вагон, буду думать, потом приеду в город, соберу свои вещи и вернусь сюда. Достаньте тогда меня, женишки!

Комментарии — 0

Добавить комментарий

Реклама на сайте

Система Orphus
Все тексты сайта опубликованы в авторской редакции.
В случае обнаружения каких-либо опечаток, ошибок или неточностей, просьба написать автору текста или обратиться к администратору сайта.