Александр Соболев и Сергей Сущий в книге «Из не забывших меня. Иосифу Бродскому. In memorian.»

Совместный проект британского профессора, всемирно известного литературоведа Валентины Полухиной и филологов Томского классического университета вышел в свет в год 75-летия со дня рождения Иосифа Бродского. В издании собраны лучшие стихи, посвящённые Бродскому или навеянные его музыкой, а также фрагменты мемуарной, литературоведческой и лирической прозы. Почти двести имён мировой культуры: поэты и прозаики, артисты и учёные, друзья и даже недруги.

«Судьба большого художника, высочайшее мастерство его текстов, горизонты его мысли — необыкновенно притягательны для людей думающих. Они дают надежду, они — хлеб и вода для человеческого духа. Стихи И. Бродского — жизненно важный глоток кислорода, без которого, подышав им хоть один раз, трудно потом обойтись», — так прокомментировал выход книги издатель, поэт Андрей Олеар, переводивший английские стихи для книги.
В дизайне фолианта использованы рисунки самого Бродского, предоставленные издательству отделом рукописей Российской национальной библиотеки (Санкт-Петербург). Тексты, вошедшие в антологию на русском, подготовлены двадцатью двумя переводчиками с восьми языков.

Изданий, посвященных биографии и творчеству поэта, выпущено довольно много, вместе с тем, в данном сборнике можно выделить, пожалуй, три уникальных составляющих. Во-первых, книга оформлена рисунками самого Иосифа Бродского, которые были взяты из его записных книжек. Во-вторых, многие стихи и мемуарные очерки публикуются здесь впервые и дают новую пищу для размышлений поклонникам Бродского. Наконец, эта книга помогает взглянуть на Иосифа Александровича со стороны. Глазами людей, которые стали его учениками и последователями, тех, на чью жизнь он повлиял. Глазами «неисцелимых», коими сам поэт называл людей, которые в наше практичное время продолжают заниматься творчеством.

Среди авторов фолианта — Анна Ахматова, Евгений Рейн, Лидия Чуковская, Яков Гордин, Александр Кушнер, Владимир Строчков, Лев Лосев, Белла Ахмадулина, Булат Окуджава, Светлана Кекова, Бахыт Кенжеев, Сергей Гандлевский, Вера Павлова, Борис Рыжий, Пётр Вайль, Александр Кабанов, Евгений Евтушенко, Борис Херсонский, Олеся Николаева, Игорь Царёв, Михаил Барышников, Уистен Хью Оден, Юз Алешковский и многие, многие другие…

Александр Соболев

* * *

«Осенний крик ястреба»
И. Бродский

1

…Наряду с другими — и нашего брата-
поэта смущающий странностью голоса —
он когда-то был persona non grata,
но, возможно, был и посланцем Логоса.
Из статьи о нём, для многих — кумира,
(написанной до того, как его похоронят):
«Противостояние человека жёсткому миру
осмыслено в духе романтической иронии».
Уникальность этого эстетического факта
обусловлена неповторимостью автора.
Уберём же предвзятости катаракту
и оценим факт из ближайшего «завтра».
…Он звучит, привычному вопреки,
игнорируя нормы во многих случаях,
и порезаться можно на сколе строки,
и висят абордажные рифмы-крючья.
Он внедряется в память — и раной саднит,
он какой-то жестокий секрет постиг!..
…оставаясь при этом только одним
из бесчисленных срезов реальности.

2

…Далеко от Нью-Йорка и Сан-Диего,
и от прерий, затканных ковылём,
где в избытке снега — но только снега,
где скребёт о мели паковый лёд,
где и летом не щедро солнце к природе,
а зимой — лишь складчатые миражи —
…иногда отрешённым сознанием бродит
тот, который с бродяжьей фамилией жил;
той же нации, но не из тех людей,
что опять покупают в Намибии копи:
препаратор фразы, поэт-иудей,
безразличный к попыткам офсетных копий
со стилистики нобелевского лауреата,
равнодушный к всемирному «гран-мерси»…

…Голубой бриллиант в девятьсот каратов
на канадском чёрном небе висит.
Льётся чёрная тьма из Большого Ковша,
сыплет с Млечной Тропы молоко сухое
в эту тьму, где неровно мерцает душа,
не нашедшая в жизни себе покоя.
И молчания песня — как долгий вой
над волнистым пространством сухого снега,
под луной, ледяным бессмертьем больной…
И алмазный шип — безумная Вега
умножается в блеске сионских звёзд
(в мириадах кристаллов, готовых вспыхнуть).

Длятся тени, упавшие в полный рост,
длятся скалы, лиственницы и пихты,
из прорехи времени выпавший цент, —
длится миг между «будет» и «только что спето»,
и почти не заметен р? шен-акцент
у равнин, облитых алмазным светом,
но отсюда ближе к цеп? чке дюн…

…Там такой же снег с таким же альбедо,
там он был — и был беззащитно-юн,
там живет не забытая им обида —
только память,
без доли телесного брутто —
неостывшим, давним, усталым горем…

…Ястребиный пух из Коннектикута
порошит из туч над Балтийским морем.

Август 2004

Сергей Сущий

Малая элегия Иосифу и Джону

Джон Донн уснул, уснуло всё вокруг…

«Большая элегия Джону Донну»

И.Бродский

В седьмом часу стемнело за окном.
Джон Донн уснул, уснул Иосиф Бродский.
Они забылись самым крепким сном.
А я — на ужин макарон по-флотски
отведав, чутко слушаю страну,
точнее звуки, что приходят извне,
но понимаю, что сейчас усну,
как все уснули в той и этой жизни.
Уснул окрестный город, лес, поля.
В медвежью полость завернув границы,
спит север. В море два-три корабля
не в силах на волне пошевелиться.
Россия спит, душа её и ум
своим разладом больше не тревожат.
Спят депутаты бесконечных Дум,
и самой главной думной Думы тоже.
Спит мелкий лес над вечной мерзлотой,
над тундрой спит полярное сиянье.
И Президент, забыв, кто он такой,
сняв палец с кнопки, спит, одно желанье
известное до рвоты, загадав.
Под ним подушкой чёрный чемоданчик.
Спят часовые, воинский устав
забыв, спит прошлогодний одуванчик.
И прошлогодний снег в сугробах спит,
французским висельником на века воспетый.
Спят мертвецы, и кожный дерматит
тревожит их не больше, чем наветы,
так отравлявшие когда-то жизни срок…
Всё кончилось. И вновь не повторится.
А если кто-то повториться б смог,
то ненавидел бы другие лица.
Спит Диоген, свою свечу задув.
Ракеты спят на дальнем полигоне.
Спит рэкетир, калачиком свернув
свой неподъёмный торс, спит вор в законе.
И без закона спит. Он на своей
земле сейчас. Все остальные — гости.
Россия спит, забыв своих детей
в домах, казармах, на погосте.
Но я их помню. Я их не забыл.
И счёт веду, и пальцы загибаю,
перечисляя всех по мере сил.
Но списку этому нет ни конца, ни края.
Спит Березовский — старший олигарх,
спит Черномырдин на кремлёвской даче.
Спят Ян, Иван, Абрам и Аристарх.
Россия спит. А было ли иначе?
Никто не знает. Всюду слышен храп,
лишь иногда смягчённый слабым стоном.
А с облаков к земле протянут трап
для каждого и всех. Всех миллионов,
уснувших на земле. Лишь протяни
ладонь, затылок приподняв с подушки.
Но нет таких… Далёкие огни
трепещут на ветру. Кустов макушки
облиты кисло-сладкою луной.
И трап уходит. А потом и звёзды
гуськом уйдут одна вослед другой…
Как поздно на земле уже. Как поздно.
Пора и мне. Пора уже и мне
закрыть глаза. Но я упрямо медлю.
И две звезды, забытые в окне,
всё тяжелее отливают медью.
Одна Иосиф, а другая Джон.
Когда я их встречаю сонным оком,
они меня дуплетом, в унисон
насквозь пронзают животворным током.
Иосиф, Джон — что я могу сказать?
Всё сказано, волшебным наговором
владеют только двое — Бог и мать.
Ни словом человеческим, ни взором
я не смогу вас успокоить там,
где, верно, нет успокоенья духам.
И только повторяю небесам:
«Да будет Космос вам обоим пухом».
Иосиф, спи, спи, Джон. Ваш белый свет
чернилами стал для отдельной строчки,
вошедшей в человеческий завет,
который поколенья по цепочке
передают, минуя вброд века.
И сохранитесь вы в подлунном мире,
пока здесь живы будут. И пока
здесь хоть одна струна звенит на лире.