(3) 25−27

25

Примерно за час мы разработали детальный план операции. Затем Заволин собрал и проинструктировал своих парней.

Выход назначили перед самым рассветом.

Вернувшись к костру, Саша сказал мне:

— Ты знаешь: у меня в отряде сухой закон. Но для экстраординарных случаев имеется НЗ: бутылка неплохого коньяку. Тебе сейчас в самый раз. И спать лучше будешь. Хочешь?

— Нет, — отказался я. — Оставь её на потом. Не привык заливать горе вином. Я не прочь выпить на радостях, в хорошей компании, для праздничного настроения… А сейчас — нет.

— Давай тогда споём. Или тоже нет настроения?

— Пой ты, а я послушаю…

Настроение… Да, у меня было не то настроение, чтоб петь. Но разве могло оно сравниться с тем, какое я испытал, глазея на стрекочущую летающую тарелку или провожая взглядом корму уходящей «Альбиции»!..

Теперь я знал, что мне делать. И был не одинок.

Ну, вот исчезла дрожь в руках.

Теперь — наверх!.. -

начал Саша.

Ну, вот сорвался в пропасть страх

навек, навек… -

невольно подхватил я вполголоса.

Для остановки нет причин,

иду, скользя.

И в мире нет таких вершин,

что взять нельзя… -

пели мы дружным дуэтом, и я ощущал, как покидает меня чувство бессилия, безысходности, обречённости…

Среди нехоженых путей

один — пусть мой.

Среди невзятых рубежей

один — за мной.

А имена тех, кто здесь лёг,

снега таят.

Среди нехоженых дорог —

одна — моя…

…и думал, что какая-то похожая на эту песня крепила силы и душу Орфея, отправляющегося в ад за Эвридикой; Кадма, спасающего Гармонию из душащих колец змея; безымянного сказочного героя, готовящегося вырвать свою возлюбленную из цепких когтей дракона…

Здесь голубым сияньем льдов

весь склон облит.

И тайну чьих-нибудь следов

гранит хранит.

И я гляжу в свою мечту

поверх голов

и свято верю в чистоту

снегов и слов.

И пусть пройдёт немалый срок,

мне не забыть,

как здесь сомнения я смог

в себе убить…

…и понимал — так прозрачно понимал! — что этот древний как мир сюжет по-прежнему реален и свеж — как тогда, как после, как во все времена…

Потому что теми же остаются люди, так же продолжается нескончаемое противоборство таланта и бездари, любви и злобы, ума и безумья, подлости и благородства…

В тот день шептала мне вода:

— Удач всегда!

А день, какой был день тогда?

Ах, да — среда!.. -

резко оборвал мелодию Саша*.

Мы помолчали.

— А в самом деле, — рассеянно спросил я. — Какой сегодня день?

— Пока вторник, Андрей. Среда как раз завтра…

Мне предложили пустующее место в палатке одного из часовых. Я так согрелся у костра, что улёгся под чьей-то штормовкой поверх спальника. Меня мгновенно накрыл сон без всяких сновидений.

* Для тех, кто вдруг не знает: слова и мелодия исполненной нами песни принадлежат Владимиру Высоцкому.

26

Когда Саша поднял меня, близость рассвета предвещало потускневшее звёздное мерцанье. Предутренняя прохлада пробрала меня до костей, поэтому штормовку, которой я укрывался ночью, оставили в моём распоряжении: без неё я мог бы задубеть не только здесь, но и в пещере, когда мы в ней окажемся. Там в любое время года температура, как в хорошем погребе.

Мы наскоро перекусили остатками вчерашней тушёнки с вермишелью и запили её горячим ароматным чайком. Потом спелеологи сняли свой лагерь и упаковали рюкзаки.

После этого вся «великолепная пятёрка»: «вице-командор» Юра, «каптенармус» Жора, «хранитель очага» Вася, «кашевар» Слава и юный «подмастерье», паренек «на подхвате» Женя — выстроилась в короткую шеренгу. Заволин придирчиво проверил экипировку каждого, остался ею удовлетворён и подал неуставную команду:

— Ишаки под рюкзаки!

Все дружно «впряглись в лямку».

Чтобы я не чувствовал себя обделённым, командор снабдил меня ледорубом и увесистой киркой. В другой обстановке последний предмет меня бы не обрадовал, но я знал, зачем он нам нужен, и потому принял безропотно.

Наш маленький отряд выступил в поход…

Не бойтесь, читатель! Я не стану скрупулёзно размалёвывать, как мы шли, — это был довольно скучный и утомительный процесс. Один только нудный тягун — распиши я вам подробно, как мы карабкались вверх по руслу высохшего ручья через обнажения выскальзывающих из-под ступней бело-розовых мраморных жил и осыпающиеся под ногами разрушенные пласты известняка, цепляясь за ветки и корневища редких кустов орешника и боярышника, а то и опираясь на ледорубы… — описание одного этого подъёма заставило бы вас зевать от скуки.

А я и сам тороплюсь туда, где томится моя Марина. Так что считайте, что этот путь мы проделали в ваше отсутствие, дорогой читатель.

По тем же причинам не буду пространно излагать, как, миновав у самого гребня скопление ржаво-коричневатых от окиси железа скал и цепочку воронок карстового происхождения, на дне которых поблёскивала тёмная вода, мы спустились на несколько десятков метров ниже и пошли вдоль склона, кое-где взрастившего низкорослые кавказские клёны, постепенно сменившиеся густым дубовым лесом, насыщенным запахом коры, и под его надёжным прикрытием вышли наконец на опушку, где упёрлись в отвесную гряду, сложенную из белых гипсовых плит.

Зато этот своеобразный уголок природы, ставший важнейшим нашим плацдармом перед дальнейшими действиями, я, чтобы произошедшие потом события были для вас понятнее, попытаюсь изобразить более обстоятельно и наглядно.

27

Мы попали в своего рода оазис среди пустынного скалистого окружения.

Поросшая мхом полянка поперечником метров в тридцать располагалась на уступе трапециевидной формы, с незначительным покатом к подножию уходящего ввысь, также уступами, горного склона.

Сверху, с двадцатиметровой приблизительно высоты, на полянку ниспадал… водопад не водопад — шумный поток того типа, который экскурсоводы обычно называют «мужские слёзы». Благодаря понижению площадки к основанию следующего уступа, здесь он растекался и образовывал небольшой водоём, который у откоса горы достигал полуметровой примерно глубины; избыток же воды стекал с обрыва тонкой струйкой.

Просторный уступ над этим затоном, попадавший в «мёртвую зону» водопада, был сложен из массивных гипсовых плит — именно их видел я вчера в бинокль с «Альбиции». Это произведение природы напоминало огромный дольмен.

От поверхности водоёма гипсовые плиты отделяло около метра. Сверху их испещряли многочисленные воронки разных размеров, с разбегающимися от них во все стороны глубокими трещинами.

— Готовые почти поноры, — многозначительно говорит мне Заволин, указывая на них.

Я понимающе киваю.

Затем оглядываю всю площадку. Вокруг разбросаны осколки скал и валуны — поневоле задираю голову, опасаясь, как бы свежий не свалился сверху…

Есть на что посмотреть! Метрах в пятнадцати высоты, на краю обрыва, вековая ель щупальцами оголённых корней, кажется, уже нацелилась выронить многотонную глыбищу… Вполне возможно, что в этой готовности старушка пребывает несколько десятилетий, но это не означает, что она не «надумает» выпустить её из лап в любую следующую секунду… Но того ли мне сейчас бояться!..

Мы с Сашей поднимаемся «на крышу дольмена» и, лавируя между воронками, продвигаемся по ней.

— Ну-ка, попробуй сам найти, — предлагает мне Заволин.

Я внимательно оглядываю всю «крышу», простирающуюся до самой опушки дубового леса, но не вижу ничего похожего на вход.

— Некогда играть в «горячо-холодно»! — нервно выпаливаю я. — Показывай!

Он подводит меня к огромному валуну, лежащему у основания следующего уступа. За валуном, между тыльной его стороной и стеной известняка, зияет узкое отверстие в форме неправильного эллипса.

— Вот, — торжественно указывает на него Саша. — Выход органной трубы. По нему мы попадём внутрь и окажемся в двадцати метрах левее княжеских «сеней».

— А на какой высоте?

— Восемь с половиной метров.

Я пытаюсь представить, как мы с Мариной будем подниматься по отвесной почти стене…

— Знаешь, — говорю я, — это слишком громоздкий и долгий путь для двоих. Если они вздумают стрелять вдогонку, нам не хватит времени укрыться.

— Что же ты предлагаешь?

— Может, попытаться для начала разведать парадный вход? Вдруг через него проще будет проникнуть? И не придется уродоваться в этом шкуродёре.

Саша задумчиво смотрит на меня.

— Пожалуй, ты прав, — говорит он наконец. — А этот лаз оставим про запас.

Продолжение со временем обнаружится