Есть бабочки. На вид обычные. Но пролетит такая — и что-то изменится вокруг: цвет воздуха, длина улиц, узор теней. Эта вот летала между летом и осенью. Перед ней был август — пыльный, душный, после нее уже сентябрь. Всё то же самое, но суше, прозрачней. Даже тени за нею стали прохладней — я это сразу почувствовал.
А может дело не в бабочке. Просто смена сезона. В такие дни природа пускает в город самых разных вестников своей метаморфозы. Бабочка в их числе. Может и я тоже. Чем ещё объяснить эту прогулку? Воскресенье. С учетом, что я в отпуске — выходной в квадрате. Семь утра. Иду к школе. После ее окончания — 15 лет назад — я ходил здесь считанные разы (все жизненные тропы в другой стороне). И вот без всякой нужды… Ведь не причина то, что это недалеко — всего пять кварталов?
Недалеко, но скучно — дома, дома, дома; непривычно редкие машины. Пара прохожих. Бабочка вот сбоку пролетела. Только проходя мимо очередной подворотни, машинально обернувшись (зачем? — да чтобы увидеть красный лепесток!), я разом понял. Просто приставил одно к другому, и всё сошлось.
…Оно трепетало и рвалось в небо. Верёвка как тетива — ещё чуть-чуть и лопнет. И взмоет к солнцу огромное розовое крыло. Ещё! Ещё!.. Оно уже почти в небе! Ещё! Но свился за угол дома ветер, и крыло разом обвисло, стало полотенцем. Этот огромный махровый прямоугольник с алым контуром лебедя на розовом фоне он видел десятки, нет, наверное, сотни раз. Полотенце всегда висит на балконе. Даже зимой. Иногда одно, но чаще среди другого белья — простыней, наволочек, рубашек.
Дом еще дореволюционный. Три этажа, благородный фасад, фрагменты лепнины над стрельчатыми окнами. Балкон с полотенцем — единственный на весь дом — поздняя пристройка. Вначале он, наверное, выглядел очень уродливо. Как, стальная фикса во рту аристократа. Но теперь состарился пи балкон. Две шпалы, держащие его бетонные плиты, совсем разъехались. Одна торчит под таким углом, что захватывает лишь уголок внешней плиты. Чуть-чуть и плита, кажется, ухнет вниз. Поэтому, проходя под балконом, он всегда ускорял шаг.
Дальше панельная хрущевка. Втиснулась в дореволюционный ряд. Главный ориентир здесь — окно с люстрой на четвертом, последнем ее этаже. Люстра обычная — лет 20 назад таких было полгорода. Три плафона-тюльпана. Фишка в том, что горит эта люстра днём и ночью. Когда не пройдёшь — она включена. Видно живут какие-то сумасшедшие.
За хрущевкой, длинный — почти на полквартала — двухэтажный фасад. Окна внизу — прямоугольные высокие, а вверху, маленькие, но арочные. Странное здание — ни одно из занимавших его учреждений не задерживается на этом месте. Три, ну четыре года. И опять возня переезда — мебель расставлена по асфальту, торопливый вынос бесконечных коробок с бумагами. Впрочем, нынешний Горжилпроект здесь уже три года, и никуда пока не собирается — последним летом на фасаде даже обновили штукатурку, покрыв ее веселенькой лазурью.
Пахнуло бензином. Раскачиваясь на ухабах, проплыл лиловый Опель. Это точно — дорога здесь ужасная. Три колдобины на метр. Он представил себе злые скулы водителя, вынужденного ползти со скоростью пешехода. По другой стороне улицы прошли встречным курсом два пожилых мужичка. У каждого в руке бутылка пива. Но один, то и дело, откидывая лицо как трубач, припадал к горлышку; другой же нёс бутылку бережно, словно внутри нее горела свеча. Пока они не поравнялись, он не сводил с них глаз. И даже оглянулся вслед, но тут же спохватился и прибавил шагу.
Проплыли мимо: короткий (окно и стальная дверь) магазин саженцев и семян; затем салон стильной стрижки «Артём» (три окна, полдюжины лощенных фото). Когда-то здесь была обыкновенная парикмахерская — стригли под полубокс и чешку. А до этого делали какие-то другие прически — мама говорила, что девочкой ее стригли именно здесь.
Дальше чудеса: вместо бугристого асфальта аккуратная серая плитка, по краю тротуар зубчатой формы — для парковки служебных авто. Двадцать метров Европы. Это филиал Донинвеста — три этажа, мощная двухстворчатая дверь с видеокамерой. Нижняя часть фасада в гранитной облицовке, выше бежевый колер, словно светлое здание банка осторожно погружается в плотные воды северного моря. Сразу за банком конец цивилизации — квадратная, глубокая как туннель, подворотня. Перед ней овальная широченная выбоина. В дождливую погоду здесь разом возникает огромная лужа, обогнуть которую можно только по проезжей части.
На середине этой выбоины, запорошенной сейчас серой городской пылью, они и сошлись. Он, конечно, заметил ее издалека — ещё бы не заметить! Смуглая, рыжая, узкая как оса. Тонкие ноги и красное платье. Ослепительно красное! С длинным треугольным вырезом впереди. Его он разглядел, когда она была уже ближе. Понятное дело, она на него не смотрела. Он, впрочем, на нее, тоже. Но если он притворялся, то ей действительно было наплевать на прыщавого переростка.
Пока они сходились, она просто не замечала его. Только уже в упор, вдруг спохватилась, что гадкий утенок всё-таки мужского пола и мельком оценила своё декольте — в порядке ли? На него так и не взглянула. Они разминулись, и ему захотелось посмотреть назад. Но он не решился. Нет, решился. Только не сразу. Она уже казалась длинным алым лепестком с трепетным краем. И он смотрел, как этот лепесток растворяется в уличной перспективе.
Иллюзий по поводу своей внешности у него не было. Но в будущем… Кто знает, что там в этом… Да какое ему сейчас дело до будущего, когда уже через три квартала… И всё же. Если б она обернулась. Если бы взмахнула, поманила рукой. Нет, не надо руки — это слишком. Просто оглянулась и пошла дальше. Этого было бы достаточно. Он пошёл бы за ней. Ведь чтобы всё изменить, надо совсем немного…
«Бред, бред…» — он торопливо взглянул на часы. Оставалось три минуты, и надо было прибавить шагу. Точно в десять он был на месте. Вытоптанная поляна между тремя ивами, за высокой (выше головы) стеной кустарника. Ристалище располагалось в самой глубине палисадника школы.
Разве он хотел так подставляться? Просто задел плечом. Случайно. А огрызнулся потому, что рядом стояли девчонки из их класса. Он даже не успел сообразить, на что нарывается. А дальше было поздно… Конечно, Чика сотрёт его в порошок. Вместе со своей сворой. Да он и сам справится. Он же бешеный. Просто зарежет и всё.
Чика слегка припоздал. Что-то буркнул дружкам — и все зашлись злым смехом, будто залаяли. Неторопливо скинул куртку и пошёл вперёд, встряхивая короткими мужицкими кистями. Всё было как во сне — быстро и медленно одновременно. И как-то машинально. Несколько раз Чика достал его в лицо и по корпусу. И кажется текла кровь — словно ползало по губам крупное насекомое. Но боли не было. Он вообще ничего не чувствовал. Просто уворачивался от злых стремительных наскоков Чики, отмахивался кулаками и боялся одного — упасть на землю — помнил, как Чика добивает упавших…
Всё уложилось в секунду, может две. Ярость, быстрая как фотовспышка. И вместо уворота, бросок вперед. Он готов был порвать Чику, прокусить горло, выбить глаз, но не успел даже выкинуть вперед руку. Они сшиблись грудь в грудь и Чика рухнул на спину, затылком о землю. Ярость тут же иссякла — полная пустота, в центре которой бешено скакало сердце. Чика открыл глаза, медленно сел. Из кармана, сверкнув на солнце, выпал нож. Чика поднял руку, пощупал рукой затылок.
— Сука… — пальцы были в крови. — Вот сука… Похоронка тебе!
Этот визгливый фальцет был куда страшней его вечной блатной хрипотцы. И пустоту внутри заполнил сухой как порох страх — абсолютная ясность, что пощады уже не будет. Теперь Чика убьёт его. Встанет с земли и убьёт — он ещё был на корточках, но уже начинал распрямляться. Опережая его, он подхватил с земли солнечную полоску и, щелкнув кнопкой, на всю длину вогнал ее Чике в спину…
В колонии он знал, что мир «до взмаха» уже никогда не вернется. На его месте будет что-то другое. Но масштаба перемен не ожидал. Но ведь и он стал другим. Они с новым миром друг к другу легко приспособились. Жизнь стала понятной и предсказуемой, у нее был свой жесткий алгоритм — за 15 лет он еще два раза сходил на зону. И мир уже не менялся, не считая того, что во время его второго срока умер отец. Остальное, включая статью за наркотики, оставалось неизменным при всём внешнем разнообразии. Как не менялся его первый маршрут по возвращению на свободу.
Он проходил от дома к школе и возвращался назад, как вернулся бы тогда, не будь того случайного взмаха. После первого срока, он шел, пытаясь вспомнить, о чём думал на каждом отрезке пути к месту драки. Ничего не вышло. Только плавал в глубине памяти красный лепесток — встречу с ней он помнил в деталях, от момента как заметил её далеко впереди, до взгляда назад, когда она уже почти стёрлась расстоянием. На месте где они сошлись и разминулись — там была всё та же широкая выбоина — он остановился. Но лишь на миг.
После следующих отсидок, он поступал также. Пять кварталов к школе, пять обратно — к подъезду своего дома. Исполняя этот бессмысленный ритуал, он верно уже и не думал, что всё в жизни могло быть иначе. Просто привычка.
…Вот так. Я приставил одно к другому, и всё сошлось. В младших и средних классах Паша был плюшевый медвежонок — круглый, курносый увалень. К девятому подтянулся, поздоровел. Но всерьёз его всё равно не принимали. Так и был для всех Чубчиком (за аккуратную чёлку).
Не то, чтобы мы дружили. Просто приятели. И то, потому что жили в одном доме и в школу ходили почти всегда вместе. Вначале как-то совпадали по времени (тогда ещё нас провожала его мать — тётя Рая), потом один стал поджидать другого у подъезда. В тот раз мы тоже шли вдвоём. Я знал, что у него драка с Чикой, и мы всю дорогу молчали.
Всё на этом пути было, как я рассказал. Балкон с полотенцем — оно громко хлопнуло на ветру, и мы на него одновременно взглянули. А потом видели мужиков с пивом, Опель, горящую люстру. Не знаю только, замечал он все эти детали или блуждал в своих мыслях. Но её…
Она прошла между нами и мы замерли. Как-то автоматически перестали идти. Он сказал: «позовёт такая, и всё изменится…» «Что изменится?» — спросил я. «Да всё… — он смотрел ей вслед, — слушай, а пойдём за ней…» Кажется, он и впрямь собирался это сделать. «Ты, как?» — мельком взглянул на меня. Я промолчал. «Вот если она сейчас обернётся, я пойду. Точно пойду… Это же будет знак. Обернётся — пойду, я загадал…» — он не сводил с неё глаз. И пошёл, поплыл бы за ней как сомнамбула. И может тогда, всё было бы у него иначе. Она не обернулась. И мы пошли к школе…
Я, конечно, не знаю, о чем он думал во время драки. Но лицо его, каждое его движенье выдавали страх. Он почти убегал от Чики, за исключеньем того момента, когда, метнувшись вперед, неожиданно для всех сбил его с ног. А когда Чика стал подниматься, Пашу просто накрыл ужас. Я же видел его глаза. Больше скажу, этот ужас накрыл и меня — в тот миг я словно был на его месте. И знал — пощады не будет. Он ударил от страха, тут не ошибёшься. На его месте я, наверное, поступил бы точно также.
А вот его первый маршрут после зоны — беллетристика. Откуда мне знать про это? Хотя… В последний раз я встретил его именно здесь. Даже не узнал. Он сам остановился и протянул руку, а, здороваясь, придержал мою ладонь. Мы были уже совсем чужие, и говорить не хотелось. Но он сказал: «Вот и я здесь иногда хожу. На память наступаю… — ощерился (не было трёх передних зубов). — Сладко так, в прошлом потоптаться…»
И меня рывком придавило: уж не говорю, оглянуться; но что ей — этому красному лепестку — стоило тогда вскинуть руку, передёрнуть плечами, да просто тронуть пальцами волосы. Сошел бы любой жест за гранью походки. Точно знаю. Ему бы хватило. Он ведь цеплялся за неё как за последний шанс избежать грядущего, как-то его изменить. Ему б достало и соломинки.
…Я приставил одно к другому, и всё склеилось: июль, подъезд, влажное лицо Раисы Владимировны. Лифта у нас нет, а лестничные пролеты старинные, полуторной высоты. И потому на каждой площадке у пожилых привал. Между первым и вторым я и нагнал тётю Раю. Она сказала: «Паша умер. Из колонии позвонили. Вчера…» Потом оказалось — не умер, а повесился. Или повесили. Или… Какое теперь это имеет значение? Павел Колыванов — мой одноклассник, умер 18-го июля в колонии строгого режима. Сегодня 26 августа — стало быть, сороковины. Я и не вспоминал о нём всё это время. Но что-то внутри, выходит, помнило. Подняло с утра и погнало по старому школьному маршруту.
Я почти у цели. Срезая путь, проскочил между гаражами, завернул за кустарник. Скромный дар памяти от одноклассника — царствие небесное, Паша.
Стою на том месте, где однажды махнул он в отчаянном страхе рукой. Мыслей нет. Только одна навязшая оторопь: вот та женщина — красный лепесток — она так и не знает, как легко иногда спасти человека…
Или только кажется, что легко.
